Читаем Долгий путь полностью

Над головой его шелестели залитые солнцем рябины. И работы у него здесь было вдоволь; одних ложек сколько он вырезал – для всех ртов, число которых все увеличивалось в усадьбе; из кривых корней березы он мастерил для Скур деревянные чашки; хватало дела на всю зиму. Все, что у них было из утвари и домашней обстановки, они сделали собственными руками.

Гест считал, что может назваться крестьянином, когда по прошествии нескольких лет они обзавелись и домом, и хлевами, и сараями, и довольно большими пашнями, неправильной формы и неровными – в зависимости от волнистости почвы; кое-где из ржи торчали крупные каменные глыбы, но это не мешало урожаю зерна, и в любое время к этим пашням можно было добавить еще сколько угодно земли. Из домашних животных они держали пока только коз, и Скур долгие годы вздыхала по коровам, не говоря уже об овцах, – козья шерсть совсем не то, что овечья. Гест мечтал о паре лошадей, но все это явилось само собою, когда выросли дети.

Дети Скур вышли все рыжеволосые, веснушчатые и крепкие; все родились здесь, в домике у каменных скал; мир начинался для них за его порогом в отгороженном камнями дворе с многочисленными постройками; здесь ребятишки учились ходить и возились с козлятами; потом к этому миру прибавлялись вспаханные поля, затем река и лес, и дети уже в довольно раннем возрасте отваживались пускаться в первые странствия.

Вереск ласково принимал их к себе в гости и расстилал для них постельки; как славно было поваляться там в теплый летний день, как хорошо там пахло и сколько ждало их находок в виде птичьих гнезд! Малинник укрывал ребятишек в своей солнечной гуще – только рыжие головки торчали оттуда; брусника и черника угощали их на полянках, усеянных табуретками-пеньками и мягкими подушками из мха. И здесь маленькие человечки „завоевывали земли" – широким жестом присваивали себе ту или другую ягодную кочку или пенек: кто первый нашел, тот и хозяин! В таких случаях родственные отношения не принимались в расчет, уважалось лишь право первенства.

Их занимала всякая букашка, ползущая по земле, и муравей, такой крохотный и воинственный, и сердитая пчелка, и мохнатая гусеница, извивающаяся по тропинке, и паук, качающийся на своей паутине, и черные слизни, оставляющие за собой скользкую дорожку и съеживающиеся, как только до них дотронешься. Потом ребятишки стали распознавать птиц, и всюду в лесу появились у них друзья и знакомые, каждое дерево было для них живой душой.

Шли годы; бывали суровые зимы с долгими мрачными днями, со снегом, запиравшим их двери сугробами в человеческий рост и загораживавшим дорогу в лес, но поселенцы умели извлекать радости даже из суровой зимы: катались с гор на самодельных салазках, ходили на охоту, подвязав к подошвам ног длинные деревянные полозья-лыжи, и били волков, увязнувших в свежевыпавшем снегу, по которому чудесно скользили на лыжах сами охотники.

Потом наступала весна с чудными оттепелями, светлое юное солнце целовало покорные деревья, и они наливали свои почки; пели птицы, ночи становились теплыми, а затем начинались долгие, чудесные летние дни; дети гоняли коз пастись в лес, слушали кукованье влюбленной кукушки в долинах и внезапные дерзкие взрыва хохота какого-то легкомысленного лесного божества; короткие светлые ночи с каждым годом все больше и больше обогащали душу драгоценными впечатлениями.

А осенью они благоговейно собирали спелые колосья со своих маленьких, неправильной формы пашен, выгоняли лису из ее последнего убежища, рвали орехи, ягоды и дикие яблоки, такие заманчивые, румяные, но кислые-прекислые. Дети попробовали на вкус почти все, что попадалось им на глаза, и потом делали разумный выбор. Так росли они, росли быстро, и старшие дети были уже взрослыми, когда младшие еще только учились ходить.

Все были здоровые и сильные – настоящие богатыри. У парней плечи были такие широкие, что они могли пролезать в двери жилища только боком, не говоря уже о том, что им приходилось нагибаться, чтобы не стукнуться головой о притолоку, но зато они больше ни перед чем в мире не гнули шею.

Долговязые парни сидели тихо, как мыши, с деревянными ложками в руках вокруг общей миски с ужином, терпеливо ожидая, пока отец закончит свою обычную коротенькую речь о чудесах благословенного зерна, а потом с таким усердием принимались за еду, что деревянные ложки хрустели на их крепких зубах; каша из толченого зерна, сваренного на воде, быстро исчезала во рту, хотя из приличия и приходилось сдерживать аппетит и не забираться в соседние владения, а, как подобает благовоспитанным ребятам, стараться попадать ложкой в самую середину чашки, пока она не опустеет.

Девушки тоже росли и развивались; они с песнями вертели жернова, моловшие зерно на кашу, вдыхали запах свежесмолотого зерна, набирались сил и наливались соками, быстро созревая для сильных, здоровых радостей женской жизни и трудов материнства.