Читаем Долг полностью

Он даже не взглянул на нас, снова принявшись за суп. Я посмотрел на мадам Прис, она в ответ радостно взглянула на нас, словно хотела сказать: «О да, у моего мужа большие способности к языкам».

Мы с Бернадеттой так изумились, что отложили ложки.

– Так вы говорите по-английски? – поинтересовался я.

Не прошло и полминуты, как он кивнул.

– Вы родом из Англии?

Пауза затянулась секунд на пятьдесят.

– Из Уэльса, – ответил хозяин и снова откусил громадный кусок хлеба.

Должен предупредить, что если приводить здесь наш разговор так, как он происходил, терпение читателя скоро лопнет. Наша беседа тянулась целую вечность, так как за каждым моим вопросом следовала невероятно долгая пауза. Я было подумал, что мой собеседник туговат на ухо, но ошибся – слышал он отлично. Предполагая, что он, как шахматист, взвешивает каждый свой ответ и осторожничает, я тоже ошибся. Хитрости он был лишен начисто. Сам мыслительный процесс давался ему с большим трудом. Понять вопрос, подыскать ответ, произнести его вслух – на это уходили целые минуты.

Беседа наша длилась почти два часа. Я бы непременно сдался, так как это было невероятно утомительно, но уж очень хотелось выяснить, как уроженец Уэльса стал французским фермером. Не сразу, по крупицам удалось восстановить всю его историю – и, право же, она оказалась трогательной.

Настоящая его фамилия была не Прис, а Прайс – Эван Прайс, а французы переделали ее на свой лад. Родился он в Южном Уэльсе, в долине Рондда. Сорок лет назад, во время первой мировой войны, он состоял рядовым уэльского полка. Участвуя во втором сражении на Марне, был тяжело ранен и находился в британском военном госпитале, когда объявили перемирие. Но прежде чем англичане ушли с континента, его перевели во французский госпиталь.

Там Прайса выходила юная сестра милосердия, сразу же проникшаяся к нему нежными чувствами. Они поженились и переехали на юг, где у ее родителей была небольшая ферма. Прайс так и не вернулся в Уэльс. После смерти родителей жена оказалась единственной наследницей, и он стал хозяином этого дома.

Мадам Прис радостно улыбалась, вслушиваясь в это затянувшееся повествование, когда ей удавалось понять какое-то слово. В 1918 году тоненькая и темноглазая, она представилась мне похожей на аккуратного хлопотливого воробушка, чирикающего за работой.

Бернадетта тоже была тронута историей о маленькой француженке, выхаживающей огромного, беспомощного несмышленыша, ставшего вскоре ее мужем. Она наклонилась в сторону Прайса:

– Какая славная история, мистер Прайс.

Тот не проявлял никакого интереса.

– А мы из Ирландии, – сказал я, чтобы поддержать разговор.

Пока Прайс молчал, жена подала ему третью порцию супа.

– Вы бывали в Ирландии? – поинтересовалась Бернадетта.

Потребовалось несколько секунд, чтобы до Прайса дошел смысл вопроса. Он хмыкнул и кивнул головой. Мы с радостным удивлением переглянулись.

– Вы там работали?

– Нет.

– Сколько вы там пробыли?

– Два года.

– А когда? – спросила Бернадетта.

– С 15-го по 17-й.

– Что же вы там делали?

– Служил в армии, – последовало после долгой паузы.

Конечно, об этом следовало догадаться. Он же не в 17-м поступил на службу, а раньше. Он служил в британском гарнизоне где-то в Ирландии, а в 17-м его послали во Фландрию.

Я почувствовал, что Бернадетта напряглась. Все ее родственники были пламенными республиканцами, лучше не расспрашивать дальше… Но по журналистской привычке я не остановился, а задавал все новые и новые вопросы.

– А где размещался ваш гарнизон?

– В Дублине.

– Так мы тоже из Дублина! Вам понравился Дублин?

– Нет.

– Вот как?! Очень жаль.

Мы, коренные дублинцы, очень гордимся своим городом. Хотелось бы, чтобы даже чужеземные солдаты ценили его достоинства и достопримечательности.

Постепенно выяснилось, как Прайс попал в армию. Родился он в 1897 году в очень бедной семье, где жизнь проходила трудно и безрадостно. Когда ему стукнуло семнадцать лет, он поступил на военную службу. Все, что ему было нужно – пища, одежда и крыша над головой – давала армия. Выше рядового он не продвинулся.

Сначала учебные лагеря, затем служба при армейских складах в Уэльсе. Другие в это время уезжали на фронты Фландрии. В конце 1915 года его перевели в Ирландию. До сих пор он помнил холодные казармы Айленбриджа на южном берегу реки Лиффи в Дублине.

Какой же унылой и однообразной была эта жизнь, если ему не понравилось в Дублине! Бесконечное наведение чистоты в казарме, бессмысленное надраивание пуговиц до блеска… Караулы в морозные ночи и под проливным дождем… А самым большим развлечением на скудное солдатское жалованье было попить пивка в гарнизонной столовой – не очень-то разгуляешься. Общаться с католическим населением почти не приходилось, и он вздохнул с облегчением, когда по истечении двух лет его перевели во Фландрию… Вообще-то было непохоже, чтобы этот медлительный, неуклюжий увалень когда-либо радовался или грустил в своей жизни.

– Неужели так ничего интересного и не произошло за все время службы? – спросил я, почти не надеясь услышать в ответ что-нибудь занимательное.

– Только раз, – подумав, сказал он.

– Что же?