Читаем Дольче агония полностью

Дерек, ощутив острую боль в области двенадцатиперстной кишки, торопливо глотает несколько таблеток (силикат магния и карбонат кальция) и направляется в сторону туалетных комнат, дабы обеспечить себе возможность вволю корчиться и гримасничать, пока они не подействуют. Он запирается на ключ, двумя руками вцепляется в дверную ручку и, откинув голову назад, раскрыв рот и выпучив глаза, беззвучно вопит. Испытывая муки мученические, он тем не менее замечает, что в уголке, у самого потолка, обои надорваны, вокруг водопроводной трубы образовалась дыра, потом ее грубо зашпаклевали, вероятно, там была течь, часть трубы пришлось заменить… Это напомнило ему об избирательной ваготомии, которую он перенес полгода назад… О, до чего же мы храбрые создания, говорит он себе, а из глаз струятся слезы, боль адская. Все что-то подчищаем, подклеиваем, без конца подправляем свои дома и свои тела, отчаянно боремся с порчей, что причиняет время, но тление неумолимо, его не остановишь, и наши волосы седеют, кожа покрывается морщинами, копится пыль и ржавчина, на узорчатых обоях проступают пятна и трещины, ступни деформируются, дерево коробится, суставы теряют гибкость… Через какое-то время убедившись, что боль наконец отступает, Дерек спускает воду и возвращается в столовую, намертво закрепив на лице улыбку.

— Не желает ли кто-нибудь сигару? — осведомляется Хэл. Встав из-за стола, он направляется в противоположный угол столовой. — Великолепно влияет на пищеварение. Я привез из Канады шесть коробок гаванских. — Сделав несколько шагов, он осознает, что уже порядком нализался, надо бы как-нибудь скрыть от Хлои, что он нетвердо держится на ногах. И тут его осеняет блестящая идея. — Черт возьми, Пачуль! — восклицает он, остановившись посреди комнаты на ковре и снимая левый ботинок. — Сколько можно! Ради Бога, Шон, когда ты наконец научишь это животное соблюдать чистоту?

Он распахивает входную дверь, чтобы вытереть ботинок об половичок; над столом тотчас проносится ледяной вихрь, и все возмущенно вскрикивают.

— Боже ты мой! — ужасается Хэл. — Да там уже не буря, а настоящий ураган!

— Что это за бред насчет Пачуля? — вопрошает взвинтившаяся до предела Хлоя.

— Я уже тебе объяснял, — усмехается Хэл. — Это песик Шона.

Он усаживается с ней рядом, обкусывает кончик своей сигары, выплевывает его, закуривает.

— Но где же он, собственно?

— Он здесь, в комнате, со всеми, кого я люблю, — говорит Шон. — Как и мой отец, мама…

— Так он что, надо понимать, умер? — наседает Хлоя.

— Нет… Он не умер, нет.

Вновь наступает молчание.

Когда же, спрашивает себя Шон, они успели пройти, настоящие испытания? Когда такие, как я, в самом деле проживают свою жизнь, вместо того чтобы смотреть на нее как на возможный источник будущих сочинений, видеть в ней их генеральную репетицию, слабое эхо, бледный черновик или пожухшие останки самой этой Штуковины? Куда утекла жизнь? Как она ускользает от нас?

— А вы, Арон? У вас есть дети? — Это Патриция, ей хочется сменить пластинку. — До меня только сейчас дошло, что я даже этого не знаю.

— Что, простите?

— У вас дети есть?

— А! Ну да. Да. Три дочери, — отвечает Арон. Ему любопытно, кто из них сейчас воскликнет, как за все эти годы многажды восклицали десятки других: «Надо же! Как у короля Лира!» Однако никто этого не говорит, потому что всеобщее внимание вдруг обращается на Кэти, которая возвращается из кухни, торжественно неся десерт: шоколадный торт Рэйчел в одной руке и тыквенный пирог в другой… Арон ощущает пустоту, возникшую на месте пропущенной ритуальной фразы, это ощущение настолько остро, что он в конце концов произносит ее сам, шепотом? — Надо же! Как у короля Лира!

— Сколько же им лет? — спрашивает Патриция… и тут же про себя ужасается: «Идиотка! Что я несу? Ведь его дочери наверняка взрослые, их небось давно по свету разбросало».

— Шестьдесят, пятьдесят четыре и пятьдесят два, — охотно отвечает Арон. — И не надейтесь, что вашим заботам придет конец на следующий день, после того как ваши дети покинут отчий дом. Родителем остаешься до самой смерти… Моя старшая дочь все еще доставляет мне столько тревог, что я ночей не сплю.

— Не может быть! В шестьдесят лет? — изумляется Дерек. И тотчас окорачивает себя: «Болван! А разве у Вайолет из-за меня не подскакивало давление?»

— Безусловно, — настаивает Арон. — Без конца задаешь себе вопрос, что надо было сделать по-другому. Так хочется встать между своими детьми и жизнью, заслонить, принимать удары на себя. Все их разочарования, крах иллюзий, развод… но это, конечно, невозможно.