Читаем Доктор Шанс полностью

– Один раз – это один раз.

Жан-Батист не сразу нашелся с ответом.

– Это ты сейчас говоришь мне или себе? А может, какому-то своему внутреннему врагу. – Он еле заметно подмигнул Шансу. О Жан-Батисте говорили, что с самого своего прибытия в город на заливе он довольно-таки много внимания уделял дамам.

– Наверно, и то, и другое, и третье понемногу. Я отправил ее в кафе на углу.

– Рад за тебя.

– Надеешься увидеть, как я лишусь лицензии?

– Ерунда. Тебе только пальцем погрозят, да и то если только кто-то нажалуется. Полагаю, ты не занимался с ней сексом на полу своего кабинета во время того единственного освидетельствования.

– Это точно.

– Плохо. Она привлекательная женщина. К тому же умная и сексапильная. Насколько она не в себе?

– Не знаю. У нее провалы в памяти и как минимум одна альтернативная личность…

– Вот как, – сказал Жан-Батист. Он говорил тоном человека, с нежностью вспоминающего некие иные эпохи.

Шансу был известен свойственный собеседнику скепсис, но ему не хотелось спорить. К тому же его собственные взгляды на вопрос были не слишком ясны даже ему самому.

– Она до сих пор пребывает в очень напряженных отношениях, связанных с насилием, – сказал он. – В очень деструктивных отношениях. Если бы она могла освободиться…

– Этот другой может и уйти.

Шанс пожал плечами.

– А может и нет.

– А может и нет, – согласился Шанс.

– И ты пытаешься помочь.

– Вроде того.

– Ну, – сказал он, – вы как Орфей и Эвридика в холодном сером городе. И кто станет тебя винить? Я, к примеру, целиком за.

– Целиком за что?

– Ой, да ладно тебе. Женщина тобой увлечена. Это ясно как день. И ты увлечен ею. Как давно у тебя был секс?

Сейчас, когда Люси ушла, их было тут всего двое – лишь они вдвоем да пресловутые модели Жана-Батиста. На фотографии, которую француз только что принес, был мужчина, вероятно, не старше семидесяти лет, по-видимому страдавший болезнью Альцгеймера или какой-то иной формой деменции. Мужчина был одет в нечто, похожее на большой матерчатый подгузник, и ленту через грудь с надписью «КАПИТАН АМЕРИКА» жирными буквами. Он стоял на простом деревянном стуле перед длинным пустым столом, словно намереваясь повеситься в какой-то общественной столовой. В первую очередь внимание приковывал блеск в глазах старика на фотографии, одновременно сумасшедших и горящих сурово и непреклонно, иначе и не скажешь.

– Осознание того, что твоя смерть близка, дает определенную свободу от условностей, – говорил тем временем Жан-Батист. Шанс глаз не сводил с новой фотографии и мужчины на стуле. – Последние деяния человека… особенно без утешения загробной жизнью…

– Раньше мне казалось, что ты не из тех, кто верит в последние деяния, – перебил француза Шанс. – Я думал, это одна из твоих фишек.

– Я сейчас говорю с тобой откровенно. Нет никаких воплощений в следующей жизни. Ты – лишь тот, кто есть сейчас. И тебе приходится думать, говоря в терминах Ницше, о вечном возвращении.

Шанс с трудом оторвал взгляд от портрета слабоумного.

– Дженис Сильвер считает, что у нее может быть пограничное расстройство.

– Да, ну… как обычно. Я уверен, она-то знает. А ты что думаешь?

– Я не знаю.

– Конечно, не знаешь. А кто вообще знает? Но все не так плохо.

Шанс лишь посмотрел на него.

– У нее действительно пограничное расстройство, и ты с этим ничего не поделаешь, ни ты, ни кто-то еще. Она такая, какая есть, продукт неважно каких трагических процессов и хренового стечения обстоятельств, для которых она имела несчастье родиться. Как там у Беккета? Господи, что за адская планета? Мой совет, переспи с ней, пока еще можешь. Предайся неистовой, страстной любви и двигайся дальше, вперед и с песней, как говорится, только расскажи мне об этом, хорошо? В деталях. Пожалуйста. – Когда Шанс ничего не ответил, Жан-Батист продолжил развивать мысль: – Знаешь, говорят, когда становишься старше, то начинаешь соглашаться на меньшее. На самом деле все куда ужаснее, друг мой: ты словно начинаешь постоянно, не мигая, смотреть в глаза серой крысе.

Шанс еще раз посмотрел на старика в подгузнике, Капитана Америку, по-новому осмысливая работу друга.

– Так вот что он делает?

– О, в этом нет никакого сомнения.

– Так это ищешь… в каждом из них. – Взгляд скользнул к столь любимой Люси старой даме в индейском головном уборе.

– Эту искру, да… ее самоочевидность. Непоколебимость, говоря другими словами.

– А как ты отличаешь непоколебимость от обыкновенного безумия?

– Ах, – сказал Жан-Батист, воодушевляясь, – в ней живет история, мой друг. Но пусть судят те, кто смотрит на мои работы, я оставляю это им. Честно говоря, суждения других не слишком меня интересуют. Я ищу свет, будто мотылек – свое чертово пламя, изредка делаю вылазки в мир живых, а сейчас и то через рассказы людей – вот все, что мне остается, и я рассчитываю, что ты мне с этим поможешь.

Вопреки всему, Шанс улыбнулся. Ничего не мог с собой поделать. Если детали – то, что нужно Жану-Батисту… у Шанса они есть.