— Шевелите ногами, папаша, — отмахнулся я и вернулся к толстушке уже в приподнятом настроении. Однако не прошло и нескольких минут, как назойливый старикашка возвратился, держа в руке медицинскую карту. На сей раз, он сразу принялся слоняться вокруг меня. С минуту я делал вид, что не замечаю его, но в конце концов не выдержал.

— Какого дьявола вам теперь-то ещё надо? — взорвался я. — Почему вы не можете спокойно посидеть в очереди, как все остальные?

— Видите ли, я очень спешу…

Я чуть не задохнулся от негодования.

— Он спешит, видите ли! А остальные, значит, по-вашему, не спешат? Я ведь, между прочим, тоже спешу. Сядьте в самый конец очереди.

— Может быть, мне стоит объяснить вам…

— Ваши объяснения меня не интересуют, — отрезал я. — Если вы не сядете на место, я попрошу полицейского усадить вас силой.

У старикана отвалилась челюсть. Я мысленно поздравил себя — поделом нахалу.

— Ну что вы, доктор, — выдавил он, — разве можно так обращаться с приличными…

— Хватит препираться! — оборвал я. — И вообще — снимите свою дурацкую шляпу!

— Что здесь происходит? — прогремел внезапно сзади до боли знакомый голос.

Резко развернувшись, я очутился лицом к лицу с профессором. Прежде мне едва удавалось обменяться с ним даже парой слов — профессор был слишком занят академическими проблемами, чтобы снисходить до малой операционной. Длинный нос и выдающийся подбородок делали его похожим на мистера Панча[2]. Лишь один раз его видели улыбающимся — в день, когда сэр Ланселот Шпротт прикатил в клинику на новехоньком лиловом «роллс-ройсе», который тут же, на глазах у всех студентов, был буквально расплющен каретой «скорой помощи».

— Этот пациент, сэр… — начал было я.

— Что-нибудь не так, Чарльз? — пробасил профессор, сдвинув брови.

— Да, в некотором роде, — кивнул старикан. — Этот молодой человек очень груб со мной.

Профессор взглянул на меня как на лабораторную крысу, подцепившую необычную болезнь.

— По-видимому, мне стоит представить вам своего друга, судью Хопкрофта, — медленно, с расстановкой проговорил он. — Обедая со мной, он по неосторожности порезал палец. Я как раз собирал инструменты, чтобы зашить его рану.

Я молча уставился на него. Пол под моими ногами зашатался и заходил ходуном.

— Как, говорите, ваша фамилия? — спросил профессор. — На комиссии я плохо её расслышал.

— Гордон, сэр, — прохрипел я.

— Гордон, значит? — Профессор несколько раз укоризненно помотал головой.

— Как, как? — переспросил судья Хопкрофт, в упор уставившись на меня.

Я повторил.

— Вот как, значит — Гордон, — зловеще произнес он. — Что ж, постараюсь запомнить.

Когда они скрылись за ширмой, мне показалось, что я не только не задержусь на этом месте, но при первом же столкновении с законом попаду в Дартмур[3], где и проведу остаток своих дней.

Глава 2

В течение нескольких последующих недель я с равной тревогой вчитывался в резолюции, которые накладывал профессор на карточки пациентов с установленными мной диагнозами, и в заключительные речи судьи Хопкрофта при вынесении приговоров. Бингхэм теперь всякий раз нагло ухмылялся в разговорах со мной, став вконец невыносимым. Он был явной жертвой особо злокачественной формы заболевания, которое в наших кругах называли «дипломатозом» и которое проявлялось одновременно в мании величия и полнейшем склерозе по отношению к самым недавним событиям. Избавившись от куцей студенческой тужурки, он теперь неизменно расхаживал в долгополом белом пиджаке и никогда не расставался со стетоскопом, отростки которого горделиво торчали у него из-за шеи, словно рога забияки-оленя. По клинике Бингхэм передвигался исключительно торопливой, несколько дерганной поступью, давая всем понять: его ждут срочные консультации и безнадежные больные; с пациентами, их родственниками и практикантами он разговаривал торжественным и усталым голосом, как врач викторианской эпохи, сообщавший трагичную весть; наконец тяжкий груз давившей на него ответственности не позволял Бингхэму узнавать своих бывших и менее удачливых сокурсников и уж тем более не оставлял времени здороваться с ними.

Но больше всего меня бесило поведение Бингхэма в лифте. Помимо широкого просторного лифта, в котором перевозили пациентов на носилках, в Св. Суизине также имелся допотопный тесный и скрипучий подъемник для персонала. Обычно на нем висела табличка «НЕ РАБОТАЕТ», и студентам пользоваться им возбранялось. Так вот, Бингхэм обзавелся дурацкой привычкой разъезжать на этом лифте, никогда не забывая вызывать его, когда проводил обход клиники с группой студентов. Затем сам поднимался на верхний этаж, где и поджидал раскрасневшуюся и запыхавшуюся толпу.

— Страшно удоб. штуковина, — как-то заметил он мне. — Просто не понимаю, как мы раньше без него обходились.

Впрочем, общались мы с ним довольно редко: либо лондонские пешеходы и водители вконец утратили остатки осторожности, либо я стал менее расторопным. Как бы то ни было, поток пациентов не иссякал теперь до позднего вечера, частенько не оставляя мне времени даже для обеда.