— Верно, разбит, — вздохнул доктор Фаркухарсон. — Впрочем, кому нужен доктор, который и без него не способен определить, лихорадит ли больного? Вам-то без термометра, конечно, никуда. В рот больному засунете, и наслаждаетесь тишиной сколько влезет. Или — заткните уши рожками стетоскопа… От этого, правда, толку меньше — половина здешних пациентов скорее даст себя зарезать, чем оголится перед доктором хоть по пояс. Еще можно измерять пульс, а при этом хмуриться — от страха у многих язык отнимается. Можно даже без часов обойтись. Я, например, долго не мог позволить себе обзавестись часами и полтора года пялился просто на сложенную ладошку, и, представьте себе — никто даже не заподозрил подвоха.

Я закивал.

— Что же касается зрителей, постарайтесь их чем-нибудь занять. Все, конечно, обожают наблюдать, как появляется на свет младенец, но ещё больше местные обитатели любят играть в сиделок. Пусть кипятят воду и носят её чем больше, тем лучше. Когда всю посуду займут водой, велите рвать простыни на бинты. — Доктор Фаркухарсон попыхтел трубкой и продолжил: — Никогда с места в карьер не спрашивайте больного: «На что жалуетесь?». Вам ответят примерно так: «Вы должны знать, доктор — я вовсе не из тех, кто жалуется на здоровье, однако…» И пошло-поехало. Не начинайте также с вопроса «Что с вами?», потому что вам могут ответить: «А я-то думал это от вас услышать, доктор». Никогда также не спрашивайте: «Что привело вас ко мне»? В девяти случаях из десяти вам скажут: «муж», «жена» или даже «ноги». Как бы вам ни хотелось поспеть к ужину домой, наберитесь терпения и всегда выслушивайте все жалобы больного, сколь длинными и утомительными они бы ни казались. Порой к вам приходят совсем по другому поводу, но смущаются или просто боятся выложить без утайки все, что их тревожит. И всегда выдавайте им хоть какое-то снадобье, даже если вы, как и все Фармацевтическое общество, уверены, что оно абсолютно бесполезно — ведь утопающий хватается за любую соломинку. Никогда не произносите вслух, что «это случай интересный». Даже у больных ведь хватает ума понять, что интересные для нас случаи — только те, в которых мы ни уха, ни рыла не смыслим.

Я вновь согласно кивнул.

— Немножко опыта, и половине больных вы сможете ставить диагноз прямо с порога, — произнес доктор Фаркухарсон после короткого молчания. — Медные трубы на стенах и тигриные шкуры на полу — верный признак гипертонии. Коробочки шоколадных конфет на пианино и раскормленный пекинес на коврике переедание и избыточный вес. Неоплаченные счета на туалетном столике и сигаретный пепел на ковре в гостиной — язва двенадцатиперстной кишки. Бегонии на подоконниках и салфетки на креслах и диванах почти всегда в моей практике указывали на запор. Все вполне логично. Если держать ушки на макушке, то не нужно залезать под кровать и проверять, не прячется ли там любовник, чтобы определить у женщины сексуальную неудовлетворенность. И никогда не стесняйтесь справляться насчет семейных психических заболеваний. Лично я всегда начинаю с вопроса: «Сколько у вас родных в психушке?» И вы даже не поверите, что я слышу в ответ, даже в лучших семьях. Однако я заболтал вас, старина, — извиняющимся тоном произнес доктор Фаркухарсон. Теперь сами немного мне расскажите. Что-нибудь интересное сегодня подвернулось?

— Один необычный психический случай, — сказал я. — Пришел фермер с жалобой на то, что испытывает сильнейший оргазм всякий раз, как сморкается.

Доктор Фаркухарсон встрепенулся и задумчиво посмотрел на тлеющий в трубке табак.

— Да, в самом деле весьма любопытно. И что же вы ему посоветовали?

— Да ничего толкового. Я в психиатрии не силен. А вы бы что ему сказали?

— Я-то? — мечтательно усмехнулся доктор Фаркухарсон. — Я сказал бы, что дуракам всегда счастье!

И тут мне впервые показалось, что в медицине он все-таки разбирается лучше, чем я.

Глава 12

За месяц деревенской практики я поправился на целых шесть фунтов, окреп, загорел и поднабрался от Фаркухарсона куда больше врачебных тайн и приемов, чем от всего персонала Св. Суизина вместе взятого. Оставшиеся в моем медицинском образовании прорехи превосходно восполнял местный констебль — самый толстый полицейский во всей Англии, если не считать персонажа комических спектаклей. Его единственная обязанность, на мой взгляд, состояла в наблюдении за тем, чтобы паб «Четыре подковы» вовремя закрывался; причем бдительный страж порядка следил за этой процедурой строго изнутри. Опорожнив пинту-другую, он расстегивал мундир и погружался в воспоминания. От него я узнал, например, что на красную тряпку реагируют вовсе не быки, а коровы. Быки же просто раздражаются, что их принимают за коров. Жил, оказывается, в местных краях и фермер, который настолько привык доить коров, что даже за руку здоровался, пожимая по одному пальцу поочередно. Добил же меня констебль вот какой байкой.