Читаем Доктор на просторе полностью

Пиф-Паф был всеобщим любимцем, и очень скоро в числе его почитателей оказался и я. Врач он был Божьей милостью, причем уникальная особенность его дара заключалась в том, что он с первого взгляда определял, нуждается пациент в настоящей медицинской помощи, или нет. Однако он оказался и не менее одаренным бизнесменом, вежливо-изысканная болтовня которого на финансовые темы неизменно приводила к тому, что пациенты давали ему больше, сами довольствуясь при этом меньшим. Омрачал наше общее благополучие лишь допотопный электрокардиограф, служивший постоянным яблоком раздора между Пиф-Пафом врачом и Пиф-Пафом бизнесменом. Дело в том, что Поттер-Фиппс прекрасно сознавал ценность этого прибора, который, с диагностической точки зрения, был почти бесполезен, однако наш доктор умел считать деньги и сама мысль о том, что такая золотая жила пропадает, глубоко претила ему. Вот почему всякий раз, как Пиф-Паф отправлялся посетить того или иного пациента, древняя махина следовала за ним по пятам в отдельном «роллс-ройсе».

После случая с герцогскими мозолями мне лишь раз довелось видеть Пиф-Пафа встревоженным — в то утро, когда он вернулся из квартиры газетного магната, которого хватил удар прямо в ванне.

— Ф-фу, еле успел, — пробормотал Пиф-Паф, отдуваясь и мотая головой. Еще какая-то минута — и все.

— Как, неужели вам удалось его спасти? — изумился я.

— Нет, он умер, разумеется. Но ещё чуть-чуть дышал, когда я электрокардиограф доставил.

Нашими самыми постоянными, да и прибыльными пациентами, были женщины-невротички; их ряды насчитывали несколько дюжин, и все они были по уши влюблены в доктора Поттер-Фиппса. Частенько днем он вел с ними бесконечные телефонные разговоры, утешал, увещевал и успокаивал, а вечерами то одна, то другая появлялась у нашего парадного, разодетая как живая реклама Картье.

— Разумеется, они в меня влюблены, дружок, — как-то раз признался мне Пиф-Паф. — Честно говоря, это единственное, что удерживает некоторых из них от суицида. А что тут такого?

— Но, Пиф… доктор Поттер-Фиппс, — робко попытался возразить я, неужели вы сами никогда не испытываете от этого неловкости?

— Ничуть, — пожал плечами Пиф-Паф. — В конце концов — меня ведь никто не заставляет испытывать к ним ответное чувство, не так ли?

Работа у Пиф-Пафа доставляла мне истинное, ни с чем не сравнимое наслаждение. Вскоре я окончательно выкинул из головы мрачные воспоминания о докторе Хоккете, Жасмине и семейке Уилкинсов и даже сумел избавиться от ночных кошмаров, связанных с компанией «ВИЛСОН, ВЕРЕСКИЛЛЬ И ВОЗЛЮБЛИНГЕР». К сливкам лондонской аристократии меня, правда, больше не посылали, но зато мне довелось проконсультировать нескольких актеров и даже парочку парламентариев. Словом, я уже настолько привык к этой милой практике и прикипел душой к людям, что слова Пиф-Пафа в одно субботнее утро прозвучали для меня как гром среди ясного неба. К тому времени я работал в приемной доктора Поттер-Фиппса уже больше двух месяцев.

— Завтра, наконец, встречаюсь со своим компаньоном, — известил меня Пиф-Паф. — Он поправляется буквально не по дням, а по часам. Молодчина. Еще каких-то пара-тройка недель, и он вернется.

— Я очень рад, — соврал я с вытянувшейся физиономией.

— Вам ведь, должно быть, не терпится вернуться в родные Гималаи, мой мальчик?

— Не то, чтобы очень…

— Я очень признателен, что вы сумели выручить нас в трудную минуту. Не знаю даже, что бы мы без вас делали. Да и многие клиенты наши просто без ума от вас. Не далее как вчера, например, жена угольного промышленника сказала, что вы просто зайчик.

— Я очень тронут, — пробормотал я. — Откровенно говоря, мне и самому жаль будет покидать вас. Я даже подумываю, не обзавестись ли где-нибудь неподалеку отсюда собственной практикой?

На мгновение глаза Пиф-Пафа сузились.

— Не советую, мальчик мой. Очень не советую. Жизнь-то у нас собачья. Открывать новое дело с нуля — бр-рр! Врагу не посоветовал бы. А конкуренция? Сожрут ведь, ногами растопчут! Кошмар. Нет, дружок, в Гималаях вам будет гораздо спокойнее.

Комната ожидания была пуста, и мы с доктором Поттер-Фиппсом некоторое время постояли у окна. Стоял замечательный весенний денек, и почки деревьев в Гайд-парке набухали и лопались буквально на глазах, точно вылупляющиеся из скорлупы цыплята. На бледных лицах лондонцев, впервые оставивших дома свои пальто, заиграли веселые улыбки. Даже машины, и те шмыгали по Парк-Лейн с какой-то подкупающей бодростью.

— Весна наступила, мой мальчик, — произнес Пиф-Паф, довольно вздыхая, словно прослышав, что только что в нашу лифтовую шахту провалился и сломал ногу сказочно богатый мультимиллионер. — А знаете, с тех самых пор, как я встретил на скачках Гримсдайка, у меня ещё не было ни одного выходного. Вот какая у нас практика. От зари и до зари. Что ж, должно быть, за это они нам и платят. — Чуть помолчав, он добавил: — Я знаю, что сегодня у вас выходной, но все-таки хотел поинтересоваться, не согласились бы вы разок подежурить за меня?

— С радостью, Пиф-Паф. Ей-богу.