Читаем Дочери богини Воды полностью

Она тоже не отказалась бы от усадьбы. Иногда по вечерам женская половина дома позволяла себе мечтать. Воображение, измученное нудной работой, рисовало им, несчастным, несбыточные картины светлого будущего: богатых мужей, находчивых любовников, уютные дома, обставленные по последней моде, умных детей и ответственных горничных. Это были мечты о другой жизни — сладкой, как воздушная вата, которую они пробовали на ярмарке в редкие праздники. Женщины были в своем праве немного помечтать перед сном. Иначе не выжить. Никак не выжить в бесконечном лабиринте тяжелых рабочих будней.

— Но для того, чтобы накопить на свой дом, нужно работать в лавке родителей, — продолжал Терри. — По крайне мере, мои родители так считают. Понимаешь, семейное дело пора кому-то перенимать, а вышло так, что я — единственный сын. Но у меня, помимо родительских чаяний, есть свои мечты. — Терри замолчал, словно раздумывая, стоит ли рассказывать про мечты странной девушке из работного дома. Сорвал травинку, пожевал, потом твердо произнес неизвестно к чему: — Я люблю учиться.

Любит учиться. Похвально. Гведолин не умела ни читать, ни писать. Она тоже хотела бы научиться, но не было ни времени, ни учителей, ни денег.

— И что ты изучаешь?

— Право человека в Мернской академии наук.

— О! — Восхищенно протянула Гведолин. — Выходит ты… ты…

— Студиозус, да. Третий год и третий уровень.

— Сколько же тебе лет? — вырвалось у Гведолин прежде чем она сообразила, что наверное, спрашивать об этом невежливо и прикрыла рот ладошкой.

Терри рассмеялся.

— Двадцать. А тебе?

— Семнадцать.

— Надо же, — протянул Терри, а выглядишь старше.

— А ты — моложе! — бросила в ответ Гведолин, надеясь уязвить языкастого парня, но снова поняла, что сказала что-то не то. Выглядит она старше, надо же!

— Ладно, Гвен, не злись, — примирительно сказал Терри, повернул в ее сторону голову. — Я не специально. Я всегда так — говорю, что думаю. Многим не нравится, но мне плевать.

Везет. Ей бы так.

Терри сгрыз травинку, выплюнул, потянулся за другой.

— Родители только не одобряют. Они у меня люди простые, рабочие лошадки. Им эти мои, как они выражаются, «ученые выкрутасы», как собаке кость в горле. Меня с первого раза в Академию взяли, родителям бы радоваться, а они нос воротят. Вот так и живу, Гвен.

Терри встал, подтянул к себе заплечную сумку.

— Ну, а ты, Гвен? — спросил он, вызывающе прищурившись. — У тебя есть мечты?

Есть. Девчоночьи мечты о прекрасном доме и богатом муже. Но стоит ли

рассказывать ему о таком? Нет, определенно не стоит.

— У меня есть мечта, — наконец, сказала Гведолин. — Мечтаю, чтобы моя прялка больше никогда не ломалась. Сил никаких нет чинить ее снова и снова!

— Фи! — присвистнул Терри. — Какая же это мечта? Мечтать надо о великом, а прялка так — мелочь, суета.

— Для кого мелочь, а для кого — нет! — запальчиво возразила Гведолин.

— Да врешь ты все, — вдруг серьезно сказал Терри. — Вижу, что мечтаешь вовсе не об этом.

— И как же ты это видишь, скажи на милость? — ядовито спросила Гведолин.

— Я наблюдательный, — ничуть не смутился Терри. — О тебе вот многое могу сказать. Хочешь? — И не дожидаясь ее согласия начал: — Ты выросла в работном доме. Скорее всего, семью свою не помнишь, а если и помнишь, то плохо. Родители бросили тебя еще девочкой или умерли. Каждый день в работном доме похож на другой — вас загружают работой, не оставляющей простора для ума и тела. Грамоте, конечно же, не учили. Ведь не учили? Какая у тебя судьба, Гведолин? — он замолчал, выразительно уставившись на нее. Она тоже молчала, и от этого взгляда странного парня ей стало не по себе. Предчувствие сбылось, потому что Терри продолжил: — Хорошо, я скажу. Работать, пока не сморит неизлечимая болезнь. Выйти замуж, скорее всего, за работника того же дома — мужлана, грязного и неотесанного. Родить одного законом разрешенного ребенка. В работных домах больше не положено. Избавляться от остальных, бегая, украдкой к ведьмам или целителям. Окончательно подорвать здоровье. И умереть. Вот такая печальная судьба, не правда ли?

Очень печальная. И не сказать, чтобы Гведолин об этом не думала. Думала. Но Терри обрисовал это так… невозмутимо, буднично. И от этих слов вся ее серая скучная жизнь бабочкой-однодневкой промелькнула у нее перед глазами. Почудилось, словно жизнь уже прожита, а Гведолин так и не поняла, не оценила, насколько эта жизнь прекрасна и неповторима.

— А я вот сбежать хочу, — вдруг сказал Терри. Вытащил из сумки кусочек закопченного окорока с травами и специями на корочке, с налипшими зернышками кунжута. Ржаной хлеб, вареные яйца, зеленые, словно лакированные, листья салата и соль, завернутую в чистый носовой платок.

Гведолин подавилась слюной, сглотнула, спросила с недоумением:

— Зачем? У тебя дом, родители, учеба.

Терри вытащил нож хорошей заточки, неспешно нарезал дольками хлеб. Сверху положил тоненький ломтик мяса, придавив его салатным листом. И протянул Гведолин.