Читаем Дочь пекаря полностью

Сначала мама предлагала Юлиусу поселиться в комнате Элси, но парень закатил истерику – и продолжал их закатывать регулярно. Он отказывался спать в одной комнате с людьми противоположного пола и злился, когда папа Элси целовал маму в щеку, брал ее за руку и вообще нежничал. Это было непостижимо: Гейзель ведь такая ласковая. Мама оправдывала Юлиуса: «Его воспитали в высокой морали Рейха. Возможно, всем нам нужен урок приличий». Папа кивал, но морщился.

Чтобы ублажить Юлиуса, мама сшила матрац из старой скатерти и соломы и очистила кладовку от оставшихся продуктов. Там и устроили ему спальню. Юлиус не обрадовался, но смирился: других пустых комнат не было. Он не мог привыкнуть к дому, его все раздражало, и большую часть дня он угрюмо выстраивал своих солдатиков на половицах. Никто не мог утолить его печали, и он скисал, как молоко.

Элси не винила его. Он их не знал. Гейзель переехала в Штайнхёринг беременной, и они приезжали только раз, когда Юлиус только родился. Его семьей стала Программа. Он твердил о своих педагогах, о нацистских обычаях, о том, как ненавидит инородцев. Спорить никто не осмеливался, но от жестоких слов в устах семилетнего ребенка становилось неуютно. Юлиус все знал о власти и дисциплине, и ничего – о семье и сочувствии.

Одного возраста, оба красивые мальчики, Юлиус и Тобиас были различны, как ночь и день. Юлиус не проявлял чувств, даже когда мама показывала ему фотографии своей дочери Гейзель и гладила по щеке. Ни проблеска благодарности, ни капли симпатии. Отказывался носить свитера, которые вязала мама: дескать, шерсть воняет овечьими какашками, как и его матрац. Вот поесть он любил, хоть и критиковал приготовленное; он брезговал овощами и крутил носом над клецками – мол, на вкус как шнурки, хотя делали их из муки его любимого СС и взбитых яиц. Все было не так, все плохо.

Мама Элси в нем души не чаяла, папа относился прохладнее. Элси отца понимала. Тот не одобрял, что мальчик так заносится и презирает их пекарню. В конце концов, Юлиус – сын его дочери, его кровь. В первую неделю он пытался приставить мальчика к работе. Юлиус жаловался и хныкал над каждой порцией булок и сластей. С ним на кухне появилась горечь, и все опасались, не передастся ли она хлебу. Спустя неделю мама попросила папу освободить ребенка от кухонных обязанностей, и с тех пор Юлиус только и делал, что играл в солдатиков на полу в кладовой.

Перед рассветом, пока папа растапливал печь, а мама обслуживала Юлиуса, Элси ненадолго оставалась наедине с Тобиасом и они разговаривали.

Прежде она рассказывала ему о Юлиусе, и теперь, когда тот приехал, Тобиасу было любопытно. Однажды утром, к удивлению Элси, он сказал:

– Я пытался услышать, как он поет.

Элси держала в руках шерстяные носки, которые мама связала для Юлиуса, а тот бросил на пол, заявив, что они кусаются. Носить он их не будет, а мама, если узнает, снова огорчится, что ее дар отвергнут. Элси воспользовалась случаем и отнесла их Тобиасу.

– Я приложил ухо к полу, но ничего не услышал. Только кастрюли звенят и покупатели разговаривают, – продолжал Тобиас, пока она натягивала ему носки повыше. – Какие песни он тебе поет?

– Поет? Кто поет?

– Юлиус. Ты говорила, он поет. Я сам больше не пою, хотел его послушать. – Длинные ресницы затрепетали.

Элси отдала ему завтрак, который мама принесла ей: кривой брецель в муслиновой салфетке.

– Ему пока не хочется, – сказала она и натянула ему ночной колпак на уши, чтоб не простудился. – Ешь давай.

Тобиас кивнул:

– Я тоже давно не пел по-настоящему. Офицеры заставляли, но их песни не такие красивые. Они не похожи на папины. Мы пели папины песни с мамой и Цилей. – Он бережно расстелил платочек на коленях. – Иногда я боюсь, что их забыл. Я вообще забыл, как я пою. Может, уже разучился.

Элси вздрогнула и потрепала его по волосам:

– Я никогда не забуду твой голос. И ты не забудешь. Он внутри тебя и всегда там будет. Честное слово.

Он кивнул и снова забрался в свое убежище, где лежали одеяла и вещицы из тайника Элси. «Воля мальчика» была открыта на стихотворении «Испытание существованием».

– Хорошие стихи, – сказала Элси. – «И мчится ум, и сердце поет, и приветствует крик того, кто смел», – процитировала она по памяти.

– «Но всегда Господь говорит в конце», – прошептал в ответ Тобиас, когда Элси понадежнее задвинула стенную панель.

Папа посчитал, что Элси без него неплохо справилась, и доверил ей многие семейные рецепты. Элси нравились новые кухонные хлопоты, и она привыкла к ранним приходам фрау Раттельмюллер. Та приходила уже давно, и родители ничего особенного в том не видели. Каждый день она заказывала двенадцать булок. Дюжина булок – как пароль: все нормально. Сегодняшнее отсутствие фрау знаменовало беду.

Очередь уменьшилась. Элси была рада. Папин хлеб на опаре подоспеет через полчаса, не раньше.

Из кладовой вышел Юлиус. Он только что умылся, волосы расчесаны. Мама отглаживала ему штаны и рубашку, как он привык в Программе.

– Прекрасно выглядишь, – сказала мама, взяла его за руку и легонько потрясла. – Поздоровайся с тетей Элси.

Он посмотрел сквозь нее.