Читаем Дочь палача полностью

Симон дождался, пока последняя из них освободила исповедальню, и сам вошел внутрь. Сквозь узкое зарешеченное деревянными рейками окошко до него донесся мягкий голос городского священника Конрада Вебера:

— Да помилует тебя всемогущий Бог, и, простив грехи твои, приведет тебя…

— Святой отец, — прошептал Симон, — я пришел не исповедоваться, а только узнать кое-что.

Латинские речи умолкли.

— Кто ты? — спросил священник.

— Я Симон Фронвизер, сын лекаря.

— Я редко вижу тебя на исповеди, хотя до меня и доходят слухи, что у тебя есть немало причин поступать иначе.

— Ну, я… я исправлюсь, святой отец. Я прямо сейчас и исповедуюсь. Но сначала мне нужно узнать кое-что о больнице. Правда, что Шреефогль-старший уступил вам участок земли у дороги на Хоэнфурх, хотя уже и пообещал его сыну?

— А почему ты спрашиваешь?

— Погром у приюта. Я хочу разузнать, кто за этим стоит.

Священник надолго замолчал. Потом, наконец, прокашлялся.

— Люди говорят, это был дьявол, — прошептал он.

— А вы, вы сами верите в это?

— Ну, дьявол может являться во множестве обличий, в том числе и человеческом. Через несколько дней Вальпургиева ночь, и нечистый совокупится с несколькими безбожницами. Говорят, прежде ведьмы устраивали на этом участке шабаши…

— Кто говорит?

Конрад Вебер подумал, прежде чем заговорить дальше.

— Люди так рассказывают. Там, где сейчас строят церквушку, в прежние времена колдуны и ведьмы творили свои непотребства. Давным-давно там уже стояла часовня, но она разрушилась и пришла в упадок, как и предыдущий приют. Над этим местом, судя по всему, висит злое заклятие… — Голос священника перешел в шепот. — Там нашли древний языческий алтарь. Нам, к счастью, удалось его разрушить. У церкви тем более были основания построить в том месте новую больницу и часовню. Зло должно отступить, когда на него изливается свет божий. Мы там всю землю окропили святой водой.

— Видимо, без толку, — пробормотал Симон.

Потом стал расспрашивать дальше:

— Шреефогль-старший успел уже завещать этот участок сыну? Его включили в наследство?

Священник прокашлялся.

— Ты еще помнишь старого Шреефогля? Этого… чего уж таить, упрямого старика. Он пришел однажды в мой дом, вне себя от бешенства, и сказал, что сын его ничего не смыслит в делах и что он немедленно хочет передать церкви земельный участок у дороги. Мы исправили его завещание, и Пробст выступил свидетелем.

— И вскоре он умер…

— Да, от лихорадки, я сам соборовал его. Еще на смертном одре он говорил о том участке, что он доставит нам еще много радости, и мы сможем извлечь из него немало пользы. Сына своего он так и не простил. Последним, кого он захотел увидеть, стал не Якоб Шреефогль, а Маттиас Августин. Оба дружили еще с тех пор, как начали заседать в совете и знали друг друга с детства.

— И даже на смертном одре он не изменил своего решения?

Лицо священника уже вплотную приблизилось к деревянной решетке.

— Что мне оставалось делать? — спросил он. — Отговорить старика? Я был так рад, что мы получили наконец участок земли и не заплатили при этом ни гроша. И место как будто создано для больницы. Достаточно далеко от города, и при этом близко к дороге…

— Кто, по-вашему, мог разгромить стройку?

Священник снова замолчал. Симон уже решил, что тот ничего больше не скажет, но он снова услышал голос. Хоть и очень тихий:

— Если погромы не прекратятся, я не смогу больше отстаивать перед советом свое решение о постройке. Слишком многие против. Даже Пробст полагает, что мы не можем позволить себе строительство. Нам придется продать участок.

— Кому?

Снова молчание.

— Кому, святой отец?

— Я пока еще никому об этом не сообщал, но все равно могу предположить, что скоро ко мне домой явится Якоб Шреефогль…

Симон встал в тесной исповедальне и собрался выйти:

— Я очень вам благодарен, святой отец.

— Симон?

— Да, святой отец?

— Исповедь.

Симон со вздохом опустился обратно и стал слушать монотонный голос священника.

— Прощение, разрешение и отпущение наших грехов да подаст нам всемогущий и милосердный Господь…

День обещал быть долгим.

Когда Симон покинул наконец исповедальню, Конрад Вебер ненадолго задумался. Казалось, он что-то забыл. Нечто такое, что вертелось на языке и о чем он больше ни в коем случае не желал вспоминать. После коротких раздумий он снова вернулся к своим молитвам. Быть может, как-нибудь еще вспомнится…

Симон со вздохом вышел из темной церкви. Солнце уже поднялось над крышами. Якоб Куизль сидел на скамейке возле кладбища и покуривал трубку. Прикрыв глаза, он наслаждался теплыми весенними лучами и превосходным табаком, который нашел на стройке. С тех пор как он покинул прохладу церкви, прошло уже немало времени. Заслышав шаги Симона, палач открыл глаза.

— Ну что?

Симон сел рядом с ним на скамейку.

— Полагаю, у нас есть зацепка, — сказал он и поведал ему о разговоре со священником.

Палач задумчиво пожевал трубку.

— Эти байки о ведьмах и колдунах отметаем сразу. А вот над тем, что старик Шреефогль практически лишил сына наследства, стоит и поразмыслить. Ты, значит, думаешь, что Шреефогль-младший саботирует стройку, чтобы вернуть назад свою землю?