Поставила ногу на ступеньку ниже, нашла следующую.

И еще. И еще.

Путь, окропленный кровью

Старуха лежала на крыльце. Она перенесла вес своего тела на здоровую руку и заставила себя, насколько могла, сесть. Коттон оставил ее и ушел в лачугу. Внутри был лишь тусклый свет, утреннее солнце еще не проникло во мрак.

– Есть кто? – позвал он, зная, по обосновавшейся в доме тишине, что здесь пусто.

Увидел на столе Библию, открытую на Псалтире, где в страницах был вырез, напоминающий по форме бутылку. Сама бутылка стояла рядом, без этикетки. Он положил окровавленное мачете на стол и вынул из бутылки пробку, понюхал горлышко.

В старухиной спальне нашел две неиспользованные спички возле свечи на плетеном стуле и сунул их за ленту своей шляпы. Стянул с ее кровати матрац и простыни и протащил их в гостиную, к столу.

За спиной у него скрипнула половица.

Он обернулся – но никого не увидел.

Тогда, крякнув, оторвал деревянную полку от кирпичной печи.

Взял бутылку со стола и полил из нее на матрац и на полку, а потом поджег одной из взятых спичек.

Схватил мачете со стола.

Языки пламени облизывались, расползаясь во все стороны, когда распахнулась входная дверь и в проем ворвалась вереница крошечных ракет, поразив старого пастора. Он пошатнулся от ударов, каждый из которых жалил его, как оса. Когда пламя взметнулось за его спиной, он опустил глаза и увидел полдюжины двухдюймовых гвоздей, воткнутых пучком ему ниже правой половины груди.

Держа мачете в одной руке, второй Коттон стал вытягивать гвозди. Сначала один, потом еще два, потом сразу три. Он вскрикнул, изо рта брызнула слюна.

Над кухонной раковиной взорвалось окно.

Пастор выставил руки, закрываясь от стеклянных осколков. Невидимая сила сбила его, лишив равновесия, протащила по доскам к задней двери за ногу, задранную в пустом воздухе. Дверь распахнулась, и его вышвырнуло во двор. Он покатился по двору, пока не замер у пня, на котором кололи дрова; одна его штанина задралась до колена. Пастор лежал на животе в грязи, ошеломленный, позвоночник и пах вопили от боли. Он все еще сжимал в руке мачете, а бобровая шапка оставалась на голове.

Старуха подползла к перилам крыльца и, подобрав под себя ноги, пыталась подтянуться. За собой она оставляла на досках кровавые следы.

Уже наполовину поднявшись и упершись о столбик, она ощутила присутствие духа дома.

Почувствовала его гнев. Его отчаяние.

Его любовь.

– А теперь уходи, – проговорила она. – Забудь про меня.

Когда Коттон проковылял, хромая, обогнув дом с мачете в руке, из открытой двери лачуги повалил дым. Он поднялся по ступенькам, весь в грязи и крови, с порванным в плечевом шве рукавом.

– Где дитя? – спросил он в третий раз, прижимая лезвие мачете к старухиной щеке.

Искра плюнула ему на ботинок. По ее подбородку потекла коричневая жижа и закапала на передник.

– Ты познаешь огонь, пастор, – сказала она. – Жарче, чем в любом выдуманном аду. Твои птенцы дадут ответ, – она рассмеялась, – прежде, чем огонь погаснет.

Коттон занес лезвие для удара.

– А до тех пор, – продолжила ведьма, – иди-ка ты на хер.

Она залилась смехом. Быстро набирая силу, он перерос в старческое кудахтанье, а кровь, слюна и табак брызнули изо рта.

Пастор набросился на старуху с мачете в точности как до этого – на кусты, которые росли на ее прекрасном острове. Когда лезвие пронзило ее насквозь, оно, все красное, истекало кровью, и та заливалась в трещины в досках и стучала по земле под крыльцом. В лачуге ревел огонь.

Коттон обошел хижину. Прихрамывая и напевая – еще громче и задорнее, чем прежде, будто участвовал в военном марше, и старая раковая боль в спине и паху снова отступила, в знак одобрения его усилий. Десница Божья в действии.

Он пошел по извилистой, перевитой корнями тропе между лачугой и туалетом. Старухина коза заблеяла и топнула копытом в своем загоне на вершине холма. Коттон увидел сарайчик, а неподалеку – огород посреди высокой травы, с множеством причудливых приспособлений – вроде разноцветных осколков стекла, подвешенных на веревочке.

– Путь креста ведет домой, – пропел он.