Читаем Дочь Галилея полностью

После того как Симплицио отвергает эту идею как «выдумку», собеседники усложняют и без того непростую картину работы приливов и отливов: как они меняются во времени, в объеме, по высоте в зависимости от того, в какой части света ведется наблюдение. Сальвиати высказывает предположение, что усилия, направленные на разъяснение этих аномалий исключительно в Средиземном море, уже привели в буквальном смысле к гибели Аристотеля: «Говорят, что из-за этих различий и неясности их причин самому Аристотелю он, после долгих наблюдений с утесов Эвбеи, однажды в отчаянии бросился в море, добровольно уничтожив себя».

Развязка этого дня, когда трем участникам дискуссии пришло время подводить итоги, потребовала немалой дипломатичности, потому как текст третьего и четвертого дней явно выводил вперед аргументы в поддержку Коперника, в то время как общий тон книги необходимо было выдержать так, чтобы все это выглядело лишь гипотезой, как обещал Галилей папе Урбану.

Ответственность за подведение итогов первым берет на себя гостеприимный Сагредо: «В разговорах наших на протяжении последних четырех дней мы выдвигали весомые аргументы и свидетельства в пользу системы Коперника, среди которых три категории представляются мне наиболее убедительными: во-первых, те, что основаны на остановках и возвратном движении планет, их приближении и удалении от Земли; во-вторых, на вращении самого Солнца и наблюдениях за перемещением пятен по его поверхности и, в-третьих, на приливах и отливах океанских вод».

Но Сальвиати (он же сам Галилей), хотя и вел дискуссию именно в этом направлении, в конце концов отказывается поддержать Коперника. Он заявляет, что «это изобретение» - то есть гелиоцентрическая система - «может легко привести к глупым галлюцинациям и глобальным парадоксам».

Подобной уклончивостью Галилей пытался смягчить свою убедительную, а зачастую и страстную защиту идей Коперника. В конце «Диалогов» он постарался угодить папе Урбану, выражая желание доставить удовольствие Его Святейшеству продолжением и развитием философии, изложенной в «Оценщике», - ее центром была идея, что Бог и Природа обладают безграничными средствами для создания явлений, наблюдаемых человеком. Но Галилей вкладывает эти слова в уста Симплицио, и это измельчает и обесценивает их. Поклонник Аристотеля утверждает:

«Что касается бесед, которые мы вели, и в особенности последней - о причинах приливов и отливов океана, меня они по-прежнему не переубедили, но те слабые представления, на которых я воспитан и обучен, вынуждают меня признать, что ваши мысли выглядят более остроумными, чем многие другие, что я прежде слышал. Я не считаю их истинными и убедительными; на самом деле, имея всегда перед мысленным взором более крепкую и мощную доктрину, о которой я прежде слышал от наиболее уважаемых и ученых людей, перед коей любому должно умолкнуть, я знаю, что, если бы спросили: мог ли Бог в Его безграничной силе и мудрости придать водам то движение, которое мы видим, не прибегая к колебанию сосуда, вы оба ответили бы без колебаний: да, Он мог бы, и Он знал бы, как сделать это множеством способов, недоступных нашему уму. На этом основании я заключаю, что, раз это так, было бы чрезмерной дерзостью для кого бы то ни было ограничивать Божественную силу и мудрость собственными вымыслами».

И на этом друзья расстаются, полные надежд на дальнейшее увлекательное обсуждение тех же захватывающих тем в будущем.

Завершая работу над «Диалогами», Галилей предполагал, что текст необходимо будет представить на рассмотрение цензуры. Не только сочинения на столь болезненную тему, как структура Вселенной, но вообще все книги в пределах католической Европы подвергались цензурированию, согласно папской булле, изданной в 1515 г. Львом X. Писатели, желавшие опубликовать свои труды, говорилось в этом указе, должны подавать рукописи для рассмотрения епископу или назначенному им представителю, а также местному инквизитору. Издатели, начинавшие подготовку книги к печати без одобрения этих лиц, подлежали отлучению от церкви, уплате штрафа, а уже отпечатанный тираж надлежало сжечь, Для особого случая, каким являлась Германия, охваченная Реформацией, папа Лев пятью годами позже, в 1520 г., издал специальную буллу, запретив издание любых сочинений, вышедших из-под пера Мартина Лютера, когда бы они ни были созданы.

Римская Инквизиция после реорганизации в 1542 г. взяла на себя наблюдение за издательскими проектами в Италии и в 1559 г. представила первый Индекс запрещенных книг. В 1564 г., после Тридентского собора, были введены более жесткие ограничения, в соответствии с которыми как авторы, так и печатники могли быть отлучены от церкви за издание книг, признанных еретическими. Даже читатели таких текстов подлежали наказанию. Сходным образом продавцы книг обязывались иметь под рукой список всех изданий, находящихся у них на прилавке и на складе, и в любой момент они должны были принять инспекцию, присланную епископом или инквизитором.