Страшно хочется узнать, как сложилась судьба Бледного Джо. Вышла ли за него та леди, на которую он намекал, когда я пришла к нему в мансарду после выставки и мы говорили о неразделенной любви? Сумел ли он завоевать ее сердце и доказать ей, что человека добрее него нет во всем свете? Ах, чего бы я ни дала, лишь бы узнать это! А еще мне хочется знать, каким он стал; на что направил свою энергию, страстность и душевную теплоту. Бледный Джо очень гордился своим отцом, но всегда боялся, что сам окажется слишком слабым и сапоги великого человека будут ему велики. И имейте в виду: Бледный Джо позволял мне брать вещи из коллекции отца, желая, чтобы я подольше оставалась с ним, а еще потому, что он, как многие теперешние люди, презирал собирательство ради собирательства и не видел смысла в богатстве ради богатства. Но была и еще одна причина. Позволяя мне таскать мелкие безделушки с драгоценных отцовских стеллажей и отказываясь называться тем же именем, что и отец, Бледный Джо будто исподтишка отковыривал кусочки от массивного пьедестала величественного колосса – своего родителя.

Бледный Джо, Ада, Джульетта, Тип… У миссис Мак было любимое присловье о птицах, которые к ночи возвращаются домой, на свой насест, и говорила она, заметьте, не о курах. В птичью лавку на Литл-Уайт-Лайон-стрит часто наведывался один человек, который покупал там голубей. Он держал голубиную почту: своих птиц он отвозил куда-то далеко, а в нужный момент отпускал их, привязав сообщение к лапке, – голуби ведь всегда возвращаются домой. Вот и миссис Мак, говоря о птицах, прилетающих домой, на самом деле имела в виду возможности: чем больше птиц выпустит человек в мир, тем больше их вернется к нему.

Итак… Мои птицы возвращаются, и я чувствую, как меня неудержимо влечет к развязке моей истории. Глядя отсюда, кажется, что все происходит так быстро.

Глава 22

Лето 2017 года

Комната Элоди в «Лебеде» была на втором этаже, в самом конце коридора. Окно в частом свинцовом переплете, с маленьким, тесным сиденьем выходило на Темзу. Примостившись на нем и обложившись книгами и бумагами, она ела сэндвич, купленный, вообще-то, к обеду, но пришедшийся весьма кстати во время ужина. От внимания Элоди не укрылось, что ровно неделю назад она вот так же сидела на подоконнике у себя в Лондоне и, надев материну фату, смотрела, как эта же река безмолвно несет свои воды в море.

С тех пор случилось много всего. И вот к чему это привело: она сидит, уютно поджав ноги, в маленькой комнатке над пабом крошечной деревушки Берчвуд, побывав в одноименном доме даже не один, а два раза с тех пор, как приехала сюда вчера. Правда, сегодня ей не слишком повезло: ее водили по особняку подруги Пенелопы в Саутропе, глубоко и продуманно перестроенному, и Элоди, вежливо восхищаясь бесконечными драпировками всех мыслимых оттенков серого, изнывала от желания вернуться в дом. Наконец, не выдержав, она придумала какую-то отговорку и спешно ретировалась, дав обещание вернуться завтра, не позднее одиннадцати утра, после чего вызвала такси, а потом добрых полтора часа кусала себе локти от огорчения и досады, пока машина со скоростью десять миль в час тащилась по проселочной дороге следом за неторопливым образчиком сельскохозяйственной техники.

Разумеется, в Берчвуд-Мэнор она поспела как раз к закрытию, хорошо хоть в сад удалось пролезть. И спасибо судьбе за Джека, который явно не имел отношения к музею, но занимался чем-то на его территории. Она встретила его еще вчера, когда, едва сойдя с лондонского поезда, направилась к дому пешком. Джек впустил ее внутрь, и, едва переступив порог, она сразу поняла, что впервые за долгое время оказалась именно там, где нужно. А еще у нее было странное ощущение: дом словно затягивал ее в себя, открывался перед ней, приглашая идти все дальше и дальше. Хотя, конечно, о таком глупо даже думать, не то что говорить вслух: в конце концов, это не более чем уловки воображения, которое пытается усыпить совесть, потревоженную этим вторжением, явно не вполне законным.

Пока Элоди дожевывала сэндвич, зазвонил телефон, и на экране высветилось имя: «Алистер». Она не стала отвечать, и телефон, понадрывавшись еще немного, умолк. Все равно Алистер наверняка хочет только сказать, как расстроена Пенелопа, и попросить еще раз подумать насчет свадебной музыки. Когда Элоди впервые сообщила ему о своем решении, на том конце установилась такая глубокая тишина, что она даже подумала: не пропала ли связь? Но потом услышала:

– Это что, шутка?

Какая еще шутка?

– Нет, я…

– Послушай. – Он сдавленно хохотнул, похоже уверенный, что все это какое-то недоразумение и они сейчас во всем разберутся. – По-моему, нельзя взять и вот так отказаться сейчас. Это нечестно.

– В каком смысле?

– По отношению к матери. Она так серьезно вложилась в эту идею. Рассказала всем подругам. Ее это раздавит, а все ради чего?

– Просто мне… неловко как-то, вот и все.