Читаем Добрые всходы полностью

— За год почти все они исправляются, мы отпускаем их, появляются новые. Вон та, черноволосая, что лежит на одеяле, у нас месяцев девять, и, я думаю, мы вполне можем ее отпустить. Вчера она как раз вернулась из отпуска.

Мне незачем рассказывать ему о том, какие разговоры начнутся на педсовете, когда я скажу, что Лиану можно отпустить из ИТД[6] досрочно. «Дорогие коллеги, — скажу я им, — Лиана сейчас уже на таком уровне, что мы можем безбоязненно с ней расстаться». А на каком, в самом деле, она уровне? На среднем, на высоком? Как это определить, какие тут нужны критерии? Тут схемы не годятся, человека в схему не втиснешь, не разложишь по полочкам его психологическую характеристику, индивидуальные черты характера, отличительные свойства, странности. Кто они, эти трудновоспитуемые дети? Это подростки, живущие в постоянных конфликтах с учителями, родителями, сверстниками, — так нас учили. Макаренко называл это «испорченными социальными связями».

А как обстоит дело сегодня?

— Вот бы нам сюда Макаренко, он бы наши проблемы мигом решил, — шутили мы в студенческие годы.

Но пока есть малолетние правонарушители, нам не до смеха. Призадуматься есть над чем.

Тренер возвращает меня к действительности:

— А вам не кажется, что они у вас просто учатся приспосабливаться? Вот к чему, можно сказать, сводится ваше воспитание.

Я задета. Он, конечно, не прав. Но некоторые смотрят на нашу работу именно так.

— Возьмем все ту же Лиану. Когда она говорит: «Тише, девочки!» — все сразу затихают. А почему? Нет, никто ее не боится — просто ее уважают. Хотя она никогда не повышает голоса и никому ничем не угрожает. Наоборот, временами она даже чересчур вежлива, чересчур предупредительна. Сначала я невольно задумывалась: а вдруг она действительно только приспосабливается, а внутренний перелом в ней так и не произошел? К счастью, я ошиблась. Мне нравится, что она защищает тех, кто послабее. Она думает, размышляет, она не безразлична, не считает, что воспитанием должны заниматься только мы, педагоги. В своих поступках она руководствуется совестью. А совесть — дело такое: она не позволяет надевать на себя маску.

Только я с ним разговорилась, как появились спортсмены и тренера куда-то позвали. Он сказал мне на прощание:

— Договорим в следующий раз. Мне было очень интересно. Обязательно договорим!

И вот я сижу опять одна на краю бассейна. Солнце жжет немилосердно. Лиана как лежала на одеяле, так и лежит, это нехороший знак. Она собиралась вроде бы рассказать мне, как она была дома. Неужели она не видит, что сейчас у меня как раз есть для этого время, или она настолько занята своими мыслями? Через два дня у нас педсовет. Предложу ли я отпустить Лиану досрочно? Похоже, дни отпуска серьезно на нее повлияли. И есть над чем подумать. Иногда три дня — это мало времени, а иногда — очень много.

16 июня.

Напиши мне поскорее, Ральф. Если бы знал, как я жду твоего письма. Я знаю, сегодня оно еще не может прийти, но, может быть, завтра или послезавтра. Честно говоря, я рада, что я снова здесь. Я как бы боюсь сама себя. А здесь я чувствую себя уверенно, здесь все иначе. Дома мне трудно. Надо постоянно перед ними отчитываться, выкручиваться, придумывать всякие отговорки. Мать мне не верит, и я ее даже могу понять. Что я за человек такой, Лиана Хагендорф? Пропускала уроки, прогуливала рабочие дни, лгала и подделывала документы. Мне и по сей день стыдно из-за этой подделки. Ну, какой там документ — просто больничный листок. Он хранится в моем личном деле. Не знаю, почему я эту дурацкую историю никак не выброшу из головы. О некоторых вещах лучше вообще никогда не вспоминать. Было и быльем поросло. Да и когда было. Изменить все равно этого нельзя, а человек продолжает думать об этом, переживает. Жует свою жвачку и никак не проглотит. Вот как у меня с больничным листком. Я ведь не собиралась этого делать. И почему я часто делаю то, чего совсем не собиралась делать?

Лежу себе на одеяле и загораю. Девчонки зовут меня, а я делаю вид, будто не слышу. А наша Шмидеке сидит на бортике бассейна, не спуская с остальных глаз, а в мою сторону совсем не смотрит. Надо понимать, что она мной недовольна. Я могла бы сейчас встать на голову или пройтись колесом, она в мою сторону даже не посмотрела бы. Все, конечно, понимают, что она на меня сердится, и это мне не по вкусу. Сейчас стоило бы пойти сесть с ней рядом и начистоту все ей выложить. Но я не двигаюсь с места.