Читаем До кислотных дач полностью

Лева на отбитого не был похож. Он скорее прибит. Потому и такой отстраненный. Молчать рядом с ним оказалось проще, чем с Рыжим, а завести диалог — практически невозможно. От этого ощущение было такое, будто ночь продлится вечность.

Когда открываю бутылку пива, свет моргает. Пью сам с собой за упокой не чокаясь, хотя понимаю прекрасно, что здесь ушедшим в мир иной покой может только сниться. Хотя откуда мне знать наверняка? Достоверные факты находятся не в моей голове, а в головах Левы и Миши. Только, чтобы эти факты вытащить, надо рискнуть своей шкурой: попасть в беду либо совсем уж надоесть. Последнее у меня получалось крайне редко — всего дважды, и снова кого-то злить не хотелось. Нет у меня эмоционального ресурса, чтобы противостоять этой злости.

Даче, впрочем, достаточно было сожрать кого-то одного. Она барышня скромная и головы обычно не теряет, но когда счетчик жертв перевалил за три, напрягся даже Лева. Дача на этом не остановилась. Она благополучно захавала еще двоих. Этот ее ужин обошелся в пять человеческих жизней.

Показалось, что музыка стала громче, и я поднялся на ноги. Лева пытался мне что-то сказать, но я не расслышал. Впервые Дача заглушала тех, кто общался между собой. Это казалось неправильным даже для того, кто видит больше и знает о ней почти все.

Доски под ногами танцующих заскрипели, будто заурчала ее довольная, набитая до отвала утроба. Я словно находился внутри ее желудка; тяжелый влажный воздух оседал в легких кислотой. Она будто отрыгнула запах крови, протухшей воды и ила. Букет этих ароматов заполнил собой каждый уголок дома.

Утренние призраки прошлого смотрели на нас неотрывно. Они улыбались, скалясь черными от грязи зубами. Та самая девушка, которая чуть не вывихнула мне руку, держала белый сетевой фильтр. Я сразу понял, что мрак с тишиной не сулят ничего хорошего, когда в доме закрыты двери.

Ей нельзя мешать. Нельзя выключать свет. Нельзя останавливать музыку.

Хватаю Леву за рукав и пытаюсь утянуть его наверх, спрятаться, как делал всегда. Забиться в угол и просто ждать, пока кто-то спасет или пока Дача наиграется. Он же не боится ни своих призраков прошлого, ни толпы, которая еще жива и подыскивает, кого бы затянуть в центр круга.

Лева, в отличие от Рыжего, не прыгал в пространстве, не исчезал и не заканчивал за меня фразы. Лишь однажды он подтвердил догадку, будто читает мои мысли, и то ткнув пальцем в небо. К мертвецам он идет своим шагом, пока те продолжают хищно скалиться в мою сторону. Свет гаснет, и меня тут же за ногу с лестницы стягивают. По полу тащат. Вижу лишь темноту, пока над головой не нависают десятки глаз. Из открытых ртов что-то капает прямо на лицо, и я зажмуриваюсь с отвращением. Думаю, что они меня сейчас разорвут, но вместо этого чувствую, как на грудь со всего размаха наступают. Я будто слышу, как трещат мои ребра; открываю глаза, только когда снова звучит музыка. Танцующим все равно, что у них на полу, под ногами, человек. Им даже лучше, если они затопчут меня заживо. Они как мясорубка, их цель — прожевать меня и выплюнуть на тот свет.

Подняться тяжело, каждый норовит сбить меня с ног, наступить и оставить лежать на мокром грязном полу. Вынырнуть наружу сложнее, чем зайти внутрь. Их будто в сотню раз больше, чем в действительности, и разорвать круг получается, только когда Лева вытаскивает меня за руку.

Стою перед ним на коленях, как перед апостолом, и пытаюсь отдышаться. Сначала вдох, потом выдох, спокойный, размеренный, чтобы остатки кислорода в комнате не драли глотку, но каждая попытка отзывается болью в грудной клетке. В затылок стреляет, будто по голове бьют лопатой.

Мне не хочется оставаться тут до утра. Этот безобразный макабр не для меня. Я не вывожу такие пляски ни физически, ни морально. Отдать Даче душу или потерять голову с каждой секундой кажется все более реальной перспективой. Для этого созданы все условия, но каждый раз я упорно пытаюсь дотянуть до рассвета.

Лева — мужик, может, и классный, но к лику святых не причислен ни мной, ни Дачей, а потому я сам на ноги встаю и тащусь по лестнице. На втором этаже в ванной смываю с лица смесь тины, грязи и слюней. Голову засовываю под ледяную воду и дышу свободней, потому что кислорода здесь больше.

Лева рядом появляется совсем не внезапно. Слышу его тяжелые шаги, он стучит трижды, останавливается у открытой нараспашку двери.

— Ты как? — спрашивает он. Я молча показываю большой палец вверх. — Могу спросить?

Выключаю воду, остаюсь на прежнем месте — стою, нагнувшись над раковиной, чтобы ледяная вода не стекала за шиворот. Кивком разрешаю задавать любые вопросы. Мне, в отличие от них, скрывать почти нечего, да и не имеет никакого смысла.

— Когда ты переехал, как быстро Рыжий вышел с тобой на связь?

— Через неделю, — отвечаю не думая, потом добавляю: — Плюс-минус.

— Тогда понятно. Я говорил, что ты ее бесишь, помнишь?

— Да. Днем.

— Моя гипотеза в том, что она не считает тебя за хозяина. Ты для нее гость. Как и вся толпа внизу.

Распрямляю затекшую спину и поворачиваюсь к Леве.