Читаем Дневник. Том 2 полностью

19 июня. Ездила сегодня в Детское на кладбище. Выехала в 7.55. Шел дождь не переставая. И парк, и кладбище, и Софийский собор были в дождевой дымке. Растительность пышная, как никогда, яркая, свежая зелень. На кладбище ни души. Посадила цветы. Я вернулась в Ленинград в половине первого, села в троллейбус, и мне показалось вдруг здесь все таким чуждым, казалось, что я где-то там пробыла очень долго, а может быть, это было во сне.

В понедельник, 13-го, Дилакторская позвонила, уговорила пойти в Союз писателей на встречу с писателями-иностранцами, приехавшими на пушкинский юбилей[347]. Их было много, все коммунисты. Они говорили разное, но все сводилось к одному, к расшаркиванию перед советской властью.

Первым говорил Дрда – чех. Кукольное лицо, мелкие сладкие черты посреди очень расплывшегося жирного лица. Говорил по-русски с сильным акцентом: «Чешский народ будет всегда учеником большого советского народа… мы боремся против космополитизма, формализма и низкопоклонства перед Западом…» (подлинные его слова, я записала).

Китаец Эми Сяо был так тронут, что выступает здесь, в СССР, перед советскими писателями, что заплакал, отошел за конторку, вышел обратно со слезами на глазах. Говорил по-русски об успехах коммунистической армии. «Мы называем Чан Кайши нашим начальником снабжения. Он так быстро убегает от нас, что оставляет нам все свое снаряжение».

Норвежка говорила с переводчиком, как большинство писателей. Она проводила параллель между торжествами пушкинского юбилея и юбилеем Ибсена. «В капиталистических странах есть много способов, чтобы заглушить правду», – сказала она. Выступали поляк, немец, румын, финка.

Негр Блейхман черный-пречерный; англичанин и его жена, венгерец с явно еврейским лицом, итальянец и еще многие, гвоздем же был выпущенный последним чилийский поэт и революционер Пабло Неруда. Плотный, хорошего роста испанец, с повышенной жестикуляцией, говорил долго и интересно, т. к. рассказывал о себе, о своей деятельности.

Я невольно вспомнила рассказ О. Генри «Короли и капуста»[348].

Я безумно устала от шума аплодисментов. Все выходы и уходы, все льстивые словечки покрывались оглушительным хлопаньем в ладоши. Сзади меня сидели какие-то ярые энтузиасты, так что я совсем свяла и стала затыкать уши.

Дилакторская же успела побеседовать с негром, и он напел ей какие-то негритянские песенки. У нее их есть целый сборник.

1 июля. Ехала на днях в трамвае, вошел офицер милиции. Страшнее лица я не видала. Лицо палача. Высокого роста, худой. Лицо бледное, скуластое, лоб нависает над узкими, тусклыми, косо поставленными глазами. Тонкий прямой нос с приподнятыми крыльями ноздрей, тонкие в ниточку губы с опущенными углами. Словами не опишешь. Лицо жестокое, беспощадное.

30 июля. Как давно я не писала. Все шила, шила, обшивала детей, в особенности Петрушу, который должен был ехать с детским садом на дачу. Устала очень. За это время виделась несколько раз с Юдиной, которой делали операцию в больнице Эрисмана, где она пролежала три недели. Первые дней десять она была очень слаба, а потом пошло восстановление сил, и 21-го уже поехала в Москву. Она по-прежнему принимает очень близко к сердцу судьбу Шостаковича, считает, что все кругом ему вредят, в том числе и Шапорин, которому многое не нравится у Шостаковича. Я напомнила М.В., что Глазунов и Танеев не признавали так называемой левой музыки («какая-то Равель», – говорил Танеев). «Что можно было говорить прежде, теперь высказывать нельзя, теперь, когда левая, новаторская музыка является государственным преступлением».

Здесь сейчас Гаврик Попов. Он был у нас, мы беседовали допоздна, так что он остался у нас ночевать и затем просидел часов до трех и все рассказывал о тех терзаниях, которые ему приходится претерпевать. Это подлинный мартиролог. Как жить, как сочинять? «Если бы не Ирина, я бы застрелился», – говорит он. Он писал музыку к документальному фильму «Урал»[349]. Все были довольны: и режиссер, и зав. музыкальной частью, и артисты. Музыку записали. И тут кто-то заметил в каком-то номере, в вальсе – формализм! Этого было достаточно, чтобы все перепугались и стали заменять номер за номером музыкой Глазунова и других апробированных авторов. Надо сочинять в традициях русских классиков и народной песни. Г.Н. написал две песни по всем полагающимся правилам. «У вас чем-то старинным пахнет, – сказали ему. – Надо руководствоваться той песней, которую поет народ в наши дни». – «Но в наши дни народ поет Блантера, Покрасса и Дунаевского. Прикажете ими вдохновляться?» – «Может быть».

После поездки в Америку в «Новом мире» была помещена статья Шостаковича. Там он поливает помоями Стравинского, «который когда-то подавал надежды…», и пишет, что постановление правительства явилось для композиторов «живительным источником»[350].

Когда я передала эту статью Юдиной, сказав, что возмущена ею, что у Шостаковича достаточно большое имя, чтобы не унижаться, М.В. ответила: «Ему велели. Он и так мученик, нельзя требовать, чтобы он шел на еще большие мучения».