Читаем Дневник. Том 2 полностью

Ночью звонил Вася. Болею я сердцем за него ужасно. Он был должен 2000 макетчице, о чем мне говорил Дмитриев, советуя этот иск обжаловать, т. к. тогда ни В.В. за эскизы, ни Вася за выполнение их денег не получили. Вася ничего не сделал. Теперь к Ю.А. пришел с этим иском и еще другим от молочницы, тоже на 2000, судебный исполнитель и хотел описать имущество на эту сумму. Его уговорили отложить, и, не предупреждая Васю, отец, вероятно, под влиянием жены, выписал Васю. Вася теперь в воздухе, и его могут просто выслать. Под влиянием обиды Вася написал отцу истерическое письмо, припоминая ему все его прегрешения, начиная с нашего вынужденного отъезда, вернее бегства, за границу. Я не ожидала, что он мог все это помнить, так он всегда благоговел перед отцом и поносил меня. Черновик этого письма он прислал Наташе с просьбой передать мне. Это не было сделано. Ночью он мне об этом сказал, попросил прочесть, чтобы быть в курсе дела, т. к. Ю.А. на днях сюда приезжает слушать оперу Прокофьева[293]. Меня прямо по сердцу резануло то место в этом письме, где Вася пишет: «В субботу 20 ноября мы встретились в Комитете для моего устройства. При выходе я пытался с тобой заговорить о “Декабристах” и показать тебе эскизы, но ты так был галантен и предупредителен по отношению к комитетчикам, что посмотрел только за машиной и уехал с ними, а я остался с рисунками в руках».

До чего это оскорбительно! Бедный Вася.

Наташа мне заявила, что Васю не пустит в свою комнату. Этакая…

7 декабря. Вернулась из филармонии. 5-я симфония Шостаковича конечно гениальная вещь[294]. Давно ничто не производило на меня такого сильного впечатления. Вещь грандиозная, по-настоящему грандиозная, местами трагическая, в начале. И такого музыканта смели, осмелились поливать помоями, диктовать свои собственные мещанские, полуинтеллигентские правила.

Были бурные овации, требовали автора, но он так и не вышел на эти вызовы и гром аплодисментов. Мравинский поднял партитуру и многозначительно ею потряс в воздухе. Замечательное произведение.

Я по возвращении позвонила Софии Васильевне, она говорит: «Знаете, я сейчас страшной стервой стала; пусть-ка их реалисты что-нибудь подобное напишут». Д.Д. не приезжал из Москвы, боясь демонстрации, которая и была на самом деле, а его бы загрызли.

4-го был у нас Юрий. Петя его встретил восторженным визгом и вопросом «А что ты привез?», т. к. Юрий нес большие пакеты с яблоками, мандаринами, конфетами. Здесь был съезд композиторов. Слушали оперу Прокофьева «Повесть о настоящем человеке». Юрию не понравилась, да и Кочуров говорил, что слабое произведение. Но Юрий был глубоко возмущен выступлениями Энтелиса, Коваля, которые непристойно ругали оперу и Прокофьева[295]. «Разве это критика, – говорил Ю.А., – если бы Прокофьев присутствовал при этом, с ним бы случился второй удар». Слушали также 2-ючасть «Войны и мира»[296]. «Нельзя, – говорит Юрий, – делить оперу на два вечера. Это компрометирует Наташу, которая является единственной и главной героиней оперы».

В первой картине и на балу она влюбляется в князя Андрея, потом хочет бежать с Анатолем, и затем ее утешает Пьер. Если зритель не пойдет слушать продолжение, какое же у него составится мнение о Наташе? И только во второй части, в сцене смерти Андрея, Наташа проявляет подлинное высокое чувство.

Юрий обвиняет во всем сценаристку, жену Прокофьева Мирру Мендельсон. Почему Льва Толстого должна перерабатывать ничем не проявившая себя еврейка?

Пришли Наташины подруги Ляля (Богдасарова) и Тая Лобач-Жученко. Юрий любит говорить, когда есть интересные слушатели, и очень интересно рассказывал о летней поездке в Чехословакию и Польшу, о своей новой оратории, начинающейся стихами Блока «Доколе коршуну кружить, доколе матери тужить». Когда мы остались одни, я заговорила о Васе. Он очень обижен Васиным письмом. «Он рассердился, что я не посмотрел его эскизы; но разве можно показывать эскизы на улице? Почему он не мог прийти домой ко мне?» Юрий виделся здесь с Горяиновым, которому Вася показал эскизы к «Декабристам», и просил его устроить Васе работу.

Я Васе написала, что он неправ, обвиняя отца за то, за что лишь я могу его обвинять (отъезд наш за границу). А ему не приходится обижаться на отца; до сих пор отец им помогает, одевает и его и детей.

Юрию особенно понравились Краков и Прага. В Кракове на одной из церквей бьют часы. Там же при бое часов появляется трубач (живой), трубит сигнал два раза, а третий начинает и обрывает. Это установлено в память нашествия татар. Трубач предупредил защитников города о появлении татар и тем спас город. Но когда он затрубил в третий раз, татарская пуля [или стрела] его сразила[297].