Читаем Дневник. Том 2 полностью

В нашей квартире на Канонерской, 5, в доме Фонтона, кухня была выше этажом, к ней вела лестница из передней. Там же помещалась комната для прислуги. У нас их было две: bonne à tout faire[169] – Марианна и Лиза – Васина няня. Обе литвинки. Вскоре после революции по вечерам грохот стоял наверху. Сколько туда приходило матросов, уж не знаю, но шум поднимали ужасный, потолок ходуном ходил от пляса.

3 ноября. Когда дети ложатся спать, я падаю на кровать в каком-то полуобморочном состоянии. Устаю, ах, как устаю. Целый день топчусь, первый завтрак, второй завтрак, обед и ужин. Готовлю, готовлю, чищу овощи, руки стали черные, в голове пусто.

А мой сон с яблоками сбылся. У меня был грипп, но легкий, заболела Соня; она пошла в школу 14 октября, слег Петя, проболел две недели ангиной; а с 28 октября опять больна Соня, ангина, t° доходила до 38,3, что я пережила в тот день – не передать. При ее пороке сердца всякая ангина невероятно опасна. Она лежит уже неделю. До чего я за нее беспокоюсь. Я послала письмо Васе с Дмитриевым, написала о ее болезни. Они даже не позвонили.

Настроение у обывателей подавленное. Все боятся войны, этот страх внушается газетами. Из речи Вышинского мы узнали, что в лагерях и тюрьмах находится 20 миллионов человек, и, конечно, эта цифра не преувеличена[170].

Приезжал сын С.П. Зенгер, племянник А.П. Остроумовой-Лебедевой, работающий в Заполярье, в Норильске. Там какие-то копи. Работают исключительно заключенные[171]. Доктора, профессора, инженеры. Очень жизнерадостный человек, он стал теперь глубоким пессимистом. On le deviendrait à moins[172].

Боюсь отвечать моей любимой Оле Плазовской. Писать в Нью-Йорк – это же контрреволюция!

Воображаю, сколько приятных истин наслушался там Вышинский, и так смехотворно, когда он говорит о демократии.

На днях, глядя на лежащего на полке Буратино, я с болью вспоминала кукольный театр. А потом подумала: если бы подлец Шапиро не съел моего театра, мне пришлось бы с ним эвакуироваться, мыкаться по Сибири и не переживать блокаду, а блокада – это, пожалуй, самое ценное из всей моей жизни. Видеть то, что людям не дано видеть.

Вчера, 2 ноября, минуло десять лет, как я взяла к себе девочек Старчаковых. Мы решили этот день отметить. Напекли пироги картофельные с капустной начинкой. Купили по карточкам конфет, выпили с конфетами кипяточку, т. к. чай выдали лишь сегодня после двухмесячного перерыва, чокнулись этим кипятком…

Жалею ли я, что их взяла тогда сгоряча, каюсь ли в этом? По совести говоря, нет.

Сознание того, что я их спасла от гибели, искупает все те лишения, на которые я себя обрекла. А лишений было, конечно, много. Уж одно то, что за эти 10 лет я ничего не могла себе сшить, даже самого необходимого. Девочки вышли хорошие. Это честные, прямые, порядочные, неиспорченные девушки, что по нашим временам редкость. Иногда я внутренне обижаюсь на них за отсутствие внимания, но за все эти годы не было случая, чтобы они не исполнили какой-нибудь моей просьбы, поручения.

Из-за них, после последнего разговора по телефону, я поссорилась с Юрием. Я написала ему очень резкое письмо, быть может, зря, но уж очень я разъярилась. Написала, что он не имеет никакого права требовать, после десятилетней совместной жизни, изгнания девочек, что они не котята и не щенята, что прав на мою квартиру он никаких не имеет, никогда мне не помогал, всю жизнь я работала сама и т. д., и закончила словами: «Это мое последнее письмо, и на этом заканчивается наше слишком печальное знакомство». И я рада.

5 ноября. ‹…›[173]

8 ноября. На днях заходили ко мне вечером Александра Васильевна со Славиком. Он только что вернулся из научной экспедиции на Южный Сахалин. Рассказывал много интересного. Работают там японцы и русские, завербованные в центральных губерниях, причем японцы работают во много раз лучше, чем русские. Японцев должны отправлять на японские острова, но они оттуда бегут, т. к. в американской зоне жить плохо и голодно. На Сахалине они зарабатывают 2000 рублей в месяц, жизнь там дешевле. Рыбы, крабов масса. Есть консервные заводы. Рабочие, поставляющие на эти заводы рыбу, выполняют свою назначенную норму, а заводы с таким количеством не справляются, часто не хватает соли. И рыбу выбрасывают в море или просто свиньям отдают. Свиньи кормятся главным образом этой рыбой, благодаря чему свиное сало пахнет рыбьим жиром.

На Сахалине много староверов, живущих там издавна. Крепкий, рослый, красивый и хозяйственный народ. Живут на отдельных хуторах, и пока их не разоряют.

Вчера в «Правде» была статья Н.С. Тихонова «Заря человечества». Такой лжи я давно не читала, и слышать ее от Тихонова возмущает до глубины души. Ведь он-то не сидит в цитадели.

«Мир еще не видел такого широкого, веселого, оптимистического, неутомимого, прекрасного народа, как советский. Наша земля изменила лицо. Наши люди живут без страха нищеты, без страха за завтрашний день!»[174].