Читаем Дневник. Том 2 полностью

Поехала на другой день в горсобес к юристу. Да, таков закон. Но, ознакомившись с моей кукольной деятельностью, он сказал, что я должна хлопотать о персональной пенсии. Об этом мне накануне говорила Е.М. Шереметьева и советовала написать в ВТО Элеоноре Густавовне Шпет, которая меня знает, пусть обо мне возбудит ходатайство Всероссийское театральное общество. Написала. Что выйдет, не знаю. Когда-то, очень давно, когда я училась еще у Кардовского, я нанимала комнату на Васильевском острове в том же дворе, где жила Надежда Александровна Белозерская, у одной милой немки. У нее был больной сын. Она всегда говорила: «O! so viel klopot»[893].

Вот и у меня so viel klopot! Zu viel[894] для одной престарелой женщины.

И еще. Соня поступила работницей на военный завод, где работает Катя. Завтра в первый раз пойдет на работу. Вставать в 6 часов, на месте быть в 7½ утра. При ее пороке сердца. Я молчу. Пусть попробует. Пусть поймет, что значит не учиться. Каково все это пережить!

И все это сюрпризы к этому году, 58-му.

Новый год я встречала у А.В. Бондарчука; обычно я никуда в этот вечер не ухожу, но дома, у Наташи совместно с Марой, готовился великий шабаш и пьянство.

До боли жалко Петю. Прежде Наташа драпировалась в любящую мать по отношению к Пете. Теперь для нее никого, кроме наглого Карандашова, не существует.

Стояли после Нового года настоящие рождественские морозы. У Пети меховая ушанка. Мать отобрала и отдала аманту[895], а когда Петя запротестовал, она сказала: «Кому хочу, тому и даю». И наглый парень носит Петину шапку. У Сони такая же ушанка.

Петя приходит утром к нам. На нем лица нет. Просит у Сони шапку и рассказывает, что случилось: «А я ей сказал: ну и пошла к черту, можешь от меня так же отказаться, как от Сони». С тех пор с матерью не разговаривает.

Нравы не поддаются описанию. Детей жаль безгранично. Ввел Вася такое отребье в семью, и вот результаты.

А я – в чужом пиру похмелье.

13 января. Проснулась в три утра. Маленькие дети спать не дают, а с большими сам не уснешь. Вспомнила поговорку: «как в воду опущенный», очевидно, имелось в виду мое теперешнее состояние.

26 января. Жажда творчества – вот лозунг или настроение первых лет революции в театре. Других творческих кругов я не знала тогда.

Кто из писателей жил тогда в Петербурге? А. Толстой в 18-м году уехал в Париж, Федин из плена попал в Москву[896], Шишков был в Сибири, Ремизова встречала несколько раз в Отделе театров и зрелищ, скоро за границу уехал. Горький уехал в 21-м году, что он тогда писал, не помню. Уехал, ругая последними словами большевиков. Тогда же уехал Шаляпин, в 21-м году расстреляли Гумилева, вел. кн. Николая Михайловича, Блок умер. Уехал Зилоти, Кусевицкий, Купер, Глазунов, С. Рахманинов (25-й год). Балерины: Егорова, Преображенская, Павлова уже раньше остались за границей. Спесивцева в 25-м году, Судейкин, Шервашидзе с Бутковской. Остались люди, у которых еще не было имен, им нечего было искать за границей. И мы все ходили по острию ножа.

Была жажда творчества и желание выплыть. Не поддаться буре, сметающей с палубы и правого и виноватого, потребность устоять на ногах.

Рождественский, Тихонов были еще очень юны. Кузмин жил по-прежнему с Юркуном и его матерью. Георгий Иванов, В. Ходасевич уехали за границу. А. Ахматова была здесь – что она писала?[897]

1 февраля. Вчера была в Малом оперном, смотрела «Летающего голландца»[898]. И я с болью почувствовала, что мои нервы или сердце кровоточит. Малейшее прикосновение к ним болезненно, невыносимо.

Изо дня в день Соня сдирает с моего сердца клочок кожи. Она не может говорить правду, органически не может.

12 февраля. Была в поликлинике. У меня был № 22, ждали в очереди к тому же доктору с 60-м номером. Может ли молодая докторша (или старая, все равно) что-нибудь понимать, принимая шестидесятого больного?

У меня давление 180 – 90, РОЭ 15, гемоглобин 70.

6 апреля. Вчера вечером ко мне заходила Анна Яковлевна Труйчинская, дружбу которой я получила в наследство от Веры Ананьевны Славенсон. Она мне много рассказала о Зинаиде Николаевне Райх, и я рада, что передо мной встал теперь совсем другой образ этой женщины. Анна Яковлевна познакомилась с ней еще до революции, когда З.Н. была совсем молоденькой курсисткой, дружила с двумя женщинами, которые были старше ее. И позже, когда она была замужем за Мейерхольдом и приезжала с театром на гастроли, она всегда бывала у них, привозила им билеты на спектакли, так же как и Анне Яковлевне.

У З.Н. была живая душа, стремящаяся к знаниям, ко всему интересному, талантливому. Она переписывалась с Анной Яковлевной. Выйдя замуж за Есенина, она приглашала А.Я., и та, приехав в Москву, была у них. Есенин поразил ее своей красотой. Он не был красавцем в общепринятом смысле этого слова. У него была особая, очень русская, волжская красота. И еще, что было в нем удивительного, это его культура. Учился ведь он очень мало, но у него не было ни деревенской сырости, ни серости. Жили они бедно.