Читаем Дневник. Том 2 полностью

чили между собой род полюбовной сделки, согласно которой

Абу обязывается протолкнуть Дюма в командоры Почетного ле

гиона, а Дюма — провести Абу в члены Академии.

Право, у этого талантливого малого, по имени Поль Бурже,

такие выкрученные идеи, так тянет его к странным выводам

в анализе, к поискам прошлогоднего снега в гипотезах! *

Четверг, 13 декабря.

«Верх гнусности!» Это слова Доде, сидевшего рядом со мной,

по поводу пьесы «Накипь» *, которая разыгрывалась перед на

ми, — и это правильная оценка гнусного произведения.

За ужином я не мог сдержать себя и сказал нашему амфи

триону приблизительно следующее: что он закрывает двери те

атра для молодых, кропая пьесы вместе с каким-то Бузнахом

и пользуясь всевозможными грубыми трюками бульварных теат

ров, — пьесы, в которые он не вносит ничего нового, революци-

1 Приятель ( франц. диалект. ) .

326

онного, воинствующего, пьесы, пропитанные еще более нелепым

буржуазным духом, чем у самого последнего сочинителя воде

вилей.

Четверг, 27 декабря.

< . . . > Удивительно отсутствие у Золя душевного целомуд

рия. В «Радости жизни» он со всей точностью описал агонию

своей матери *. Я понимаю, если о подобном личном горе рас

сказывается в дневниках, в посмертных изданиях; но включать

это в счет строк, за которые платит газета, — нет, это выше

моего понимания.

Суббота, 29 декабря.

Если я вновь обретаю моего брата в сновидениях, то это

всегда случается во время поездок по железной дороге, и во

сне я тут же теряю его на каком-либо вокзале, в городах, ко

торые мы проезжали в былые времена, и никак не могу его

найти, снедаемый ужасной душевной тревогой.

Понедельник, 31 декабря.

Весь конец этого года моей духовной отчизной были столо

вая и маленький рабочий кабинет Доде. Здесь я находил у му

жа — живое и сочувственное понимание моих мыслей, у же

ны — полное любви и преданности уважение ученицы к учи

телю, и постоянную ровную дружбу, без взлетов и падений, —

у обоих.

ГОД 1 8 8 4

Вторник, 1 января.

Сегодня, 1 января 1884 года, я не сообразил напроситься

на обед к принцессе, супруги Беэн — в Риме, а Ниттисы — в Не

аполе,— вот я и оказался обречен обедать наедине с самим со

бой; чтобы меньше чувствовать свое одиночество, я, в довольно

грустном настроении, уже собрался было пообедать в ресторане,

как вдруг пришли супруги Доде и, сжалившись надо мной, уве

ли меня к бабушке и дедушке *, — а там меня встретила целая

стая маленьких девочек, старых нянюшек в туренских чепцах,

аромат наваристого бульона, смешанный со слабым благоуха

нием турецких курительных свечек, — уютный домашний очаг,

хлебосольный и романтичный.

Среда, 16 января.

Меня навестил Золя.

У него вид и все повадки опытного торговца рукописями.

Он брюзжит по поводу того, что строка колонки в «Жиль Бла-

се» на четыре буквы длиннее, чем в других газетах... Словом,

именно по этой причине он и продал свою рукопись Дюмону

за двадцать тысяч франков, ибо из-за упомянутых четырех букв

в его романе оказалось бы всего восемнадцать тысяч строк...

А сейчас — газета может идти на какие угодно сокращения, его

это не касается... все равно он получит свои двадцать тысяч

франков.

Он беспокоится по поводу романа «Крестьяне» *, над кото

рым должен сейчас работать. Ему бы нужно было провести ме

сяц на ферме в провинции Бос, если только он получит реко

мендательное письмо от богатого землевладельца к его арен

датору, — письмо, предупреждающее о том, что к нему приедут

328

муж с женой — больной женщиной, нуждающейся в деревен¬

ском воздухе... «Понимаете, две кровати в комнате с выбелен

ными стенами — вот все, что нам нужно... И, конечно, столо

ваться у арендатора... Иначе я ничего не узнаю...»

«Железная дорога» * — роман об одной станции, полной дви

жения, и монография о человеке, живущем среди этого движе

ния, и какая-то жизненная драма, — этот роман сейчас еще

ему неясен...

Ему больше улыбается писать что-то связанное с забастов

кой на угольных рудниках * и начинающееся с убийства бур

жуа, зарезанного на первой странице... Потом суд... одни приго

ворены к смертной казни, другие — к тюрьме... И среди судеб

ных прений он начинает серьезное и углубленное исследование

социального вопроса.

В одном письме к Жорж Санд * мой друг Флобер говорит,

что я озабочен лишь тем, чтобы вставлять в свои книги словеч

ки, услышанные на улице, и что он — единственный на целом

свете писатель, способный насладиться образом «брачная сень»

в «Руфи и Воозе».

Он запамятовал, что я неоднократно в его присутствии вос

хищался такими эпитетами, как « бесстрашная нагота» у Мишле,

как «мечтательное бегство» у Гюго. Забавно, что упрек этот

его перо адресует мне, — именно мне, написавшему в моих «Мыс

лях и ощущениях» — книге, которая, кстати сказать, посвя

щена ему, — что прежде всего по эпитету, именно такого рода

эпитету, какой приводит он, и распознается великий писатель.

Смешнее всего здесь то, что сам он никогда в жизни не мог

найти ни одного такого смелого, своего собственного эпитета,