Читаем Дневник. Том 1 полностью

Обедаю сейчас в Союзе писателей, прикрепилась на рацион и свет увидела. Кормят неплохо, и хватает на весь день (приблизительно). Притом хлеба я съедаю в день 900 гр.! 600 – паек, и почти ежедневно 300 гр. в Балтфлоте. И мне этих 900 гр. только-только. Вот что значит длительное истощение. Сегодня обедала за одним столиком с Германом Ивановичем Матвеевым. Считался он в 35-м году подающим большие надежды талантливым советским молодым автором, чуть ли не партийным. Моя femme de lettre[1136] Иоаннисян говорит о нем пренебрежительно: он, дескать, никак не котируется, никто не знает, что он пишет, видят его только в столовой.

Он меня спросил, какое у меня внутреннее ощущение: переживу я войну или нет? С этого начался разговор. «Мне пришлось за прошлый год убедиться в том, что еще очень многое недоступно нашим мудрецам. Говорил с учеными. Один физик, ученый, сказал мне, что вся его экспериментальная работа, все опыты убеждают его в присутствии высшего существа. А чего я только не пережил, шесть раз сталкивался со смертью лицом к лицу. Сидел четыре месяца в тюрьме за обмены на продукты, т. е. за то, благодаря чему я и моя семья живы. Из тюрьмы рано утром нас вели в суд (или обратно, не помню), меня и аптекаря-еврея, который был главным виновником. Идем мы по мосту, и я думаю: уже пять раз судьба меня спасала, неужели на этот раз она отвернется от меня? И вдруг всплеск воды, шум, еврей прыгнул с моста в Неву и утонул. Дело было прекращено за отсутствием виновного. Чего-чего я <только> не делал, чтобы прокормиться. Мастерил буржуйки, сделал их семьдесят штук. Изобрел особый вид коптилок со стеклышками, благо гильзы…»

И Матвеев угостил меня папироской очень приличного вида, с картонным мундштуком, как у покупных гильз.

Я проболела, т. е. пролежала, дней пять, с 11-го, но больна я была до этого уже с неделю; знобило, кашляла отчаянно, и, съездивши на Петровский остров за вещами, вернее для того, чтобы освободить комнату, я легла костьми.

Теперь без ужаса не могу вспомнить свои хождения пешком с Рыбацкой улицы в ДВС[1137] по лужам, снегу, гололедице, ежедневно, неукоснительно в течение двух месяцев. И ходила без утомления, с удовольствием, даже любуясь рисунком деревьев на закатном небе.

Один вечер был особенно хорош. Уже взошла луна и розовым светом освещала белые стволы берез вдоль Ждановки и полупрозрачный лед.

В тот же вечер, кажется, я и провалилась около нашего дома выше щиколотки под лед. Ноги закоченели, но я рысью добежала к себе, надела валенки, согрела быстро ноги, напилась чаю, и дело обошлось тогда без простуды.

Опять завыла сирена. О, Господи!

6 мая. Устала. Все устали. Слышишь ото всех: приговоренных к смертной казни приводят в камеру для смертников на 24 часа, а мы в этой камере уже два года.

17 мая. Наша жизнь похожа на grand guignol. Утром, просыпаясь, я говорю себе: еще жива!

Целые ночи, целые дни тревоги. Бросают бомбы, обстреливают, рушатся дома; сегодня он, а завтра я. И все время деревянным молотом по голове. Все зеленеет, скверы – одна красота, нежная, юная. А немец сыплет смерть.

Сегодня был просмотр репертуарной комиссией нашей работы. Нашли, что работа профессиональна и художественна, коллектив надо оформить, такой театр нужен, и надо как можно скорей начать работать. Но пьесу Тевелева надо снять. «На данный отрезок времени» она не подходит. Кончится война – ее можно будет играть как пример морального разложения немцами молодежи. Но сейчас показать Фрица, который просит хлеб у русской старухи, нельзя; добродушных и сентиментальных немок нельзя.

Загурский нас передал Военно-шефской комиссии[1138], которая возглавлена двумя еврейками – Тагер и Межерицкой. Особенно неприятна первая.

И, кажется, обе имеют против меня зуб.

Чтобы избежать моего сотрудничества, на котором настаивал еще прошлым летом Загурский, они пригласили Лиду Семенову организовать театр. То, что они показали, по словам Горяинова, было совсем безграмотно.

30 мая. Я себя ощущаю сейчас игроком или алкоголиком, который после долгого воздержания махнул на все рукой и запил или просаживает за игорным столом последнее. Я что-то продаю, меняю на продукты и ем, ем, как будто эти крупа, масло неистощимы. Так хочется поесть à sa faim[1139], досыта, что никакие умные доводы не останавливают. Смешно со стороны на себя смотреть. Сварила сейчас пшенной каши на вечер и завтрашнее утро и съела в два приема сегодня вечером. И тому осуждающему голосу говорю: а ты поголодай-ка два года так, что и утром и вечером голова кружится, да поработай так, как я, старуха, работаю, тогда и говори.