Читаем Дневник. Том 1 полностью

Из головы не выходит Наташа Данько, ужасная судьба всей семьи. А как я уговаривала их переехать ко мне после Васиного отъезда. Их гибель понемногу начинает доходить до меня, до нутра.

18 октября. Вчера ночевала у Натальи Васильевны. Она накормила меня до отвала обедом. Гороховый суп, на второе каша, консервы мясные и тушеные с пшеном, мелко нарезанные овощи. Все очень вкусно и, главное, всего много, а не гомеопатические дозы рационов, которые только возбуждают аппетит, никак его не утоляя.

Запили обед настоящим молоком, которого я не пробовала уже года два, пожалуй.

Потом Н.В. читала свои воспоминания, этапы своего детства, юности[1086]. У нее чудесный язык, очень четкий, реалистический, но отрывки все же носят характер (на мой взгляд) стихотворений в прозе. Образы очень яркие, очень ощутим аромат Москвы конца XIX века и начала XX.

Ушла я утром в начале восьмого часа, чтобы не опоздать в столовую. За хлебом и ночью побежишь.

Опять и опять восхищаюсь красотой города. Замечательные места с моста на Фонтанке перед Летним садом. Сизая вода, несущая сизые облака на фоне розового неба; рыже-золотистая листва черных деревьев перед розово-оранжевым замком; пестрые, от коричневого, красного до золотого, деревья Летнего и Михайловского садов – и пустота кругом. Оставленный на немногих прекрасный и суровый город.

От Н.В. я созвонилась с Марией Неслуховской, что приду к ней посмотреть ее новые работы, петрушек из папье-маше, которых должны увезти вот-вот на фронт.

Пришла вчера и застала одного Николая Семеновича. Марусю вызвали в домовую контору.

Тихонов похудел и помолодел, стал красивее.

Я ему рассказала о своих впечатлениях о росте творческих сил, расцвете их в нашу тяжелую эпоху, причина которого мне не вполне понятна.

«Это вполне объяснимо и понятно, – ответил Николай Семенович. – Поэзия, искусство были очень далеки от жизни, возьмите хотя бы Маяковского, все это была сплошная риторика. Теперь мы столкнулись с жизнью вплотную, остались простые понятия и слова, жизнь, смерть, вода так это вода, кровь так кровь. Слова обрели свое подлинное значение. Мы на таком сквозном ветру, который смел все наносное, человек почувствовал свой костяк.

Помню, я попал в горах на Кавказе в пургу, и надо было еще девушку выводить. На мне не было сухой нитки, и одежда на всех складках заледенела. Я ощутил свой костяк, казалось, что остались только кости и этот лед на них. Я бы нигде теперь не мог жить, кроме Ленинграда. Зимой меня вызвали в Москву, мы, ленинградцы, держались особняком, как заговорщики. Жить в Москве мне было невыносимо. Потом, может быть, настанет реакция.

Все писатели бежали. Когда мы были простыми штатскими людьми, Лавренев ходил в военно-морском мундире. Казалось, грянет война – сразу адмиралом станет. И постыдно смылся, вызвал докторов чуть ли не с лекции в Медицинской академии, чтобы засвидетельствовать факт его болезненного состояния и необходимости отъезда».

Писателей нет, и потому всю ответственную политическую работу валят на Тихонова. Писать некому, и ему приходится исправлять, переделывать в популярном изложении даже такие статьи, как об обмораживании и борьбе с ним. Сейчас он пишет тоже популярную брошюру о Ленинграде-Петербурге. Историко-политический очерк для бойцов, сражающихся за Ленинград и никогда его не видавших[1087].

Пришла Маруся, а Н.С., сняв халат, облачился в военное и ушел. Мы пошли в кухню, где Маруся грела суп; тут же на окне ее мастерская, она сейчас увлекается папье-маше. Она рассказывала об их жизни зимой, о том, как им было трудно и голодно. У нее была сильнейшая цинга, все тело покрылось язвами. Умер ее отец, брат Н.С. Ленсовет никак не помогал, а Н.С. просить не умеет. Как-то раз ему дали там картошки, которую он тащил в трамвае, где-то свалился с ней. Пришел он домой в таком виде, что Маруся расплакалась, уткнувшись лицом в обледенелый мешок картошки.

Приехал зимой Фадеев и увез Тихонова в Москву, сказав ей: здесь его не уберегут, он погибнет[1088].

Сейчас у них есть деньги. Они прикупают всякие крупы и пр., есть академический паек (или военный, не знаю). «Красная Звезда» присылает посылки.

Обе комнаты обставлены массой старых китайских вещей. На одном столике целая молельня, все Будды – деревянные и бронзовые.

Домработница спросила М.К.: «А Будды тоже боги? Может быть, и они что-нибудь могут?» – и зажгла перед ними лампадку. Это мне очень понравилось.

Сегодня утром опять ровно в 10 часов визит Аксенова. Я ему тоже рассказывала о своих впечатлениях. Пробыл он очень недолго, попросил непременно повидаться с Еленой Ивановной. Их интересует она; и не понимаю, почему такой интерес. Не такой она крупный человек, чтобы могла играть какую-то роль.

У меня она с 29 сентября не появлялась. Сознаюсь, что такого разочарования мне еще не приходилось переживать. Впрочем, сейчас вспомнила разочарования молодости: Милочка Сысоева, Иванов С.С.