Читаем Дневник. Том 1 полностью

Из своей биографии он сообщил, что был морским инженером-конструктором; ему 32 года, и совсем седые виски. Очень сильное кровяное давление, так что он боится за свою психику. Я ему рекомендовала пиявки поставить. «Очень тяжелая работа». J’te crois![1014]

Назначил мне явиться к нему 13-го в 7 часов вечера.

Пришла домой – вот я и у праздничка! Страдает ли моя совесть, чувствую ли я себя навек обесчещенной и опозоренной? Формально, внешне – да. Но внутренно ничего не ощущаю, мне смешно, и они мне смешны.

Да, он мне еще сказал, что ему известно мое восхищение Красной армией. Он любит принимать загадочный вид и показывать свою осведомленность. Но кто осведомитель? Ксения – или Ксения через Цурмилена?

12 июля. Невероятная слабость. Ощущение полного истощения. 10 дней жизни на иждивенческом пайке, более чем голодном, дают себя знать. Неужели не хватит сил на такую интересную работу! Это будет ужасно.

А еще – embarras dе richesse[1015] – предлагают организовать кукольную агитбригаду для обслуживания торфо– и лесозаготовок и воинских частей. Это по требованию Ленсовета и горкома партии Лидия Семеновна Тагер, возглавляющая культшефскую комиссию, сказала мне вчера, что я ей очень нужна: «Мы хотим восстановить кукольные театры». При таком питании не хватит сил. Очень утомляет хождение в столовую. Ведь вот сейчас: туда шла пешком, в трамвай в 6 часов не попасть, и в столовой простояла полчаса в очереди – для чего? Чтобы получить соевую запеканку, кипяток вместо чаю и 5 конфеток (50 гр., они в бумажках).

В Управлении встретила Артура Эглита, он теперь председатель горкома художников. Рассказал он мне печальные вести. Вымерла вся семья Чупятова – и Леонид Терентьевич, и жена, и Андрей. Брат Л.Т. живет в пригороде, имеет корову, он за всю зиму не дал Леониду Терентьевичу капли молока и дал им всем умереть от истощения. А потом налетел, как коршун, и вывез все. Когда пришли из Союза художников, квартира была пуста. Целы ли картины, прекрасные натюрморты, все его эксперименты? Уезжал Вл. Лебедев. У него была лучшая в Ленинграде библиотека по истории западного искусства, он просил Русский музей или Эрмитаж взять библиотеку себе, – отказались, нет транспорта (нет интереса). Художники умирают, квартиры и имущество погибают. Умерли все в Театральном музее: Жевержеев, Шеффер, Нотгафт. Артур совершенно убил меня слухом, идущим из Фарфорового завода, о смерти сестер Данько. Я не хочу этому верить. Распространили же про Бобышева слух, что он умер, а он оказался цел и невредим где-то на Волге. Все это истерика и неврастения Елены Яковлевны: «Ах, с наступлением весны начнутся бомбежки, я не могу этого вынести!» А ехать куда глаза глядят трем больным женщинам! Бросили квартиру, почти все Наташины работы на произвол судьбы, что с ними? С Наташей? Это один из самых ценных для меня людей. И как узнать правду?

Вчера заходила ко мне Элеонора Алексеевна с Ниночкой. У нее всегда новые сплетни, то нас берут немцы, то приезжают американцы. Не знает, что делать. Вот посидела немного, пописала и отошла. Мне надо кабинетно работать, а не носиться по городу, по лестницам. Надо хлопотать о восстановлении телефона.

Завтра столько беготни, хлопот, и вечером еще быть на Некрасовой у Левина.

Я умру.

14 июля. Да-с! Вчерашний день был днем неожиданных разоблачений.

Днем я где-то моталась, затем написала на четырех страницах свою сухую автобиографию и два панегирика по полторы страницы Елене Ивановне и Наталье Васильевне и в 7 часов вечера была на Некрасовской, д. 19, комн. 13. Мой чекист в морской форме очень любезен.

Читает мои сочинения. Объясняя свою поездку в Париж леченьем детей, я написала что-то о «стрептококковой инфекции». «Что это такое?» – спрашивает Левин. Я объясняю. «Значит, осложнение?» – говорит он. Если он не знает, что такое стрептококк, не понять ему, что я пишу и о Наталье Васильевне: «Она эгоцентрична, но не эгоистка…»

Он находит, что написано мало. Надо развить, подчеркнуть все эволюции взглядов на войну, реакцию на события, политические взгляды Н.В. (Да, так я тебе и сказала.)

«Вот вы, например, – говорит он и делает “беспощадное” лицо, что мало гармонирует с его приплюснутым коротким носом с открытыми ноздрями, – вы недавно еще восхищались Тухачевским и говорили, что, будь он во главе армии, дела бы на фронте шли иначе».

«Я это говорила теперь?» – возмущаюсь очень искренно я (вспоминая, что правда, не так давно говорила о Тухачевском, но с кем? Вспоминать некогда, потом).

«Я это могла говорить в то время, когда Ежов, уничтоживший верхушку Красной армии, сам оказался вредителем и мог это сделать для ослабления армии и СССР».

«Вы видите, как люди лгут и передергивают, лишь бы донести».

Задерживает он меня недолго, опять улыбается, назначает мой следующий визит на 21 июля, прося написать побольше о Н.В. «Она поставила Толстого на ноги, без нее он никогда бы не сделался тем первоклассным писателем, каким стал».

Я о ней писала следующее.