Читаем Дневник. Том 1 полностью

Вчера Аннушка сварила суп из травы и пшеничную кашу. Я вернулась из столовой и с жадностью поела второй ужин. Сегодня после ужина пошла к Животовым, съела там блюдечко каши, вернулась домой, разогрела суп и сварила целую глубокую тарелку каши. Съела ее с маслом. Когда получаешь какую-то добавочную пищу, сразу же сознаешь, как хочется есть и как мало, как недостаточно того, что мы получаем. Только-только чтобы не умереть.

Чтобы досыта наесться, нам много надо. Столовая моя на Симеоновской находится рядом с бойким букинистом, а через улицу, на Литейном, Лавка писателей[1000]. Сцилла и Харибда, о которые разбивается мой финансовый корабль. Это совершенное безумие мне при моей нищете покупать книги. Но нахождение и покупка книг доставляют мне такое большое удовольствие, что я не удерживаюсь и утешаю себя тем, что надо будет – и продам.

Купила вчера «Записки» С. Порошина (10 рублей), первый сборник статей Ключевского, «Ранний итальянский гуманизм» Корелина, «Из истории русской интеллигенции» Милюкова, «Русский некрополь в чужих краях» вел. кн. Николая Михайловича, Послание шведского полковника Александра Лесли к царю Михаилу Федоровичу[1001] – шесть крайне интересных книг по русской истории стоили 26 рублей, а 15 редисок – 45!

Сейчас около 12 часов ночи. Пишу без всякого освещения, у окна.

Ни одной спички! Не выдают.

23 июня. Наши управленцы не скупятся на приятные сюрпризы. Получила сейчас повестку явиться с паспортом в райсовет по эвакуации. Сейчас идет бешеная высылка людей, т. к. иначе нельзя же назвать насильственную эвакуацию[1002].

При эвакуации человек теряет право на свою площадь и имущество[1003]. Для меня эвакуация равносильна смерти, и лучше уж покончить с собой здесь, чтобы не умирать от сыпняка в вагоне. Чудовищно. Целую жизнь собирала книжку за книжкой, если что и ценю, это умственный уют, свой угол. И вдруг все бросить и с 50 рублями в кармане ехать неведомо куда, куда глаза глядят. Может ли быть что-нибудь ужаснее, нелепее в своей жестокости, циничнее наших нравов, правительственного презрения к человеку, к обывателю. Слов не нахожу. Пойду завтра в Союз композиторов и скажу Валерьяну Михайловичу, чтобы делал что угодно, чтобы отменить эвакуацию, а то я в самом деле повешусь; к сожалению, отравиться нечем.

Вообще весело. В мое последнее дежурство меня вызвал к себе Воронов и сказал, что начальство мной недовольно, что я путаю распоряжения, что они не хотят меня увольнять, но чтобы я сама подала заявление и т. п. Я тотчас же подала заявление об освобождении меня от работы. Закржевская, эта сумбурная старая дева, державшая себя при Анне Ивановне тише воды, ниже травы, став начальством, создала возмутительную атмосферу в институте. Она кричит на всех, все кричат друг на друга. Она меня невзлюбила сразу, новая старшая сестра Вернандер с лицом гориллы оказалась скверной подхалимкой, кроме того, она все забывает, все путает и сваливает на других. Так, она спутала дежурство сестер, и в мое отсутствие свалила на меня. С Меерсон был целый ряд инцидентов. Зная, что Закржевская и Маев всячески выживают старейшего и лучшего доктора Галкина, Вернандер с ним страшно груба. Вообще ничего от прежнего института не осталось. Там сейчас 80 больных и 8 докторов, все бабы. Закржевская, Лихачева, Мушковская, Пшеничнова, Шибаева, Спевак, Суконщикова и Галкин. Все они на казарменном положении устроились, т. е. там живут и питаются. Одного Галкина выжили с питания.

Я была сегодня в Комитете по делам искусств, пытаюсь через Комитет получить первую категорию карточек, и кроме того, зайду завтра к Бондарчуку, попрошусь в Нейрохирургический институт[1004], он меня звал к себе. Ввиду эвакуации, пожалуй, лучше быть все-таки на медицинской работе.

Не поеду никуда – лучше повеситься.

В мои годы быть выброшенной на улицу, превратиться в нищую, без угла! С собой можно взять только 30 кг, взять столько, сколько можешь сама поднять и нести. Следовательно, мне надо брать не более 10 килограмм.

Я мечусь по комнате в бессильной злобе, как разъяренный зверь. Прочла для успокоения главу из Евангелия.

Лягу спать, утро вечера мудренее. Господи, спаси и сохрани.

2 июля. Шла утром после завтрака домой. Где-то далеко бухала артиллерия. Было похоже на икоту великана. Загрохотали зенитки. В толпе на углу Литейной и Пантелеймоновской никто не двинулся. Стали смотреть на небо, ища разрывов. Сегодня с самого утра и очень часто начинают стрелять зенитки. Очевидно, немцы пытаются прорваться в город.

Мои дела все в воздухе. Я не то что сижу между двумя стульями – я просто повисла в воздухе. 25 июня я подала свое заявление и ходатайство Президиума Союза композиторов главному военному прокурору Ленинграда об отмене мне эвакуации. Ответа еще нет. 30-го я получила пропуск к этому самому прокурору Д.Н. Грибанову, сыну нашего Николая Степановича.