Читаем Дневник. Том 1 полностью

Сегодня я весь день не выхожу, отдыхаю. Утром затопили ванну, вымыли детей. Соня боится воды и страшно плакала, пока мы с Катей Князевой мыли ее пухленькое тельце. Принесли пупсика – пупсик бяка, отмахнулась от него. Как только завернули в простынку, развеселилась: Соня выкупалась, Соня чистенькая.

Вася пишет хороший натюрморт и насвистывает песнь цыганки из «Декабристов», я штопаю чулок, все это под отдаленную сплошную канонаду. Сегодня Маргарита Валерьевна принесла слух, что мы повели наступление, что мифический Кулик таки пришел, немцы окружены[835].

Куликом этим уже с месяц убаюкивают наше беспокойство. Все подобные разговоры называются госслухами. Нашего капитана собираются эвакуировать в тыл на самолете. Мария Васильевна сообщила мне это по секрету. Беседуя с этим капитаном Ольховиковым, я вспомнила вяземских армейских офицеров – Вовочку Рухина, Семевского, Тухина. Это же несравнимые величины. Это были гении в сравнении с современными капитанами и лейтенантами, читающими по складам. Ни одной мыслишки от них не услышишь, ни одного движения интеллекта. «Глубоко народный командный состав!» Он показал себя. Лефевры и Мюраты могут быть при Наполеоне, а при Ворошилове им всем ноль цена, они остаются платьем голого короля.

Теперь, когда мы все – смертники, я поняла, как я привязана к Васе.

Вчера я вернулась из госпиталя около 11 часов, тревога длилась около 3 часов и задержала. Сразу прошла в бомбоубежище, дети были там, и я узнала, что Наташа, работавшая всю ночь, не вернулась. Вася поехал к ней и до сих пор ни того, ни другого нету. Ноги задрожали. Из жакта звоню в ТАСС – не отвечают. Иду домой – вернулись. А ведь что переживешь за несколько минут, какие ужасы не придут в голову.

Вскоре после начала бомбардировки я была в госпитале и делала с Марией Васильевной перевязки. Из поликлиники зашла санитарка: кто тут у вас Шапорина, ее мужчина спрашивает. Я попросила обождать и продолжала помогать доктору. Я решила, что с нашими несчастье и ко мне прислали сказать. Что я тут пережила! Не выдержав, я попросила шепотом Надю Банникову дойти и узнать, кто пришел и что случилось. Надя через минуту вернулась, ничего не случилось, это ваш сын. Мария Васильевна услышала наш шепот и отправила меня узнать, в чем дело. Я вошла в поликлинику, увидала Васю и расплакалась неизвестно почему, никак не могла удержаться. А он пришел сказать, что пришла телеграмма от Атовмьяна с переводом в 1500 рублей от отца. Долго потом еще дрожали колени и ноги подкашивались.

Вчера вечером, когда я шла домой, было совсем светло, взошла луна и пробивалась сквозь быстро бегущие облака. Я вышла на Литейный – огромное зарево, облака совсем красные, свет шел по направлению к Московскому вокзалу или еще дальше, к Малой Охте.

Сейчас десятый час. Пока ждали тревогу, я выспалась. Тревоги до сих пор нет, даже не верится. Скоро месяц, как спим не раздеваясь, хотя и были немецкие листовки: спите спокойно, ночью бомбить не будем.

Сейчас рассматривала старую карту 1857 года Рейна, с иллюстрациями – как тихо; когда в Европе настанет тишина тургеневских романов и можно будет проехаться по Рейну. Увы, я уже больше никуда не попаду, не пожить мне больше в Италии, не побывать в San Gemimano, в Assisi, в Сиенне, куда так хотелось. Грохот тевтонских пушек разрушил мир.

«Ôtes-toi de là, que je m’y mette»[836] – кричит немецкий народ всем остальным.

8 октября. Сейчас около 3 утра. Только что вернулась из госпиталя. Тревога началась с немецкою аккуратностью в 7½ часов, длилась шесть часов с лишним и кончилась около двух. На улицах мутные сумерки, то ли луна, то ли рассвет, довольно светло. Кто погиб за эти 6 часов, что разрушено? Когда яростно лаяли зенитки и слышались раскаты взрывов, я только думала: «Господи, помилуй, Господи, помилуй». Угнетает полная беспомощность. Что думают Гете и Шиллер о своих потомках?