Уехала с Леонидом Викентьевым, своим двоюродным братом. Вышла замуж. Он работал на изысканиях. Нуждались, перебивались. Мало-помалу как-то он выбился из нужды, стал зарабатывать, они нашли квартирку, обставили ее, и тут его свалила болезнь сердца. Повредила ему работа на Севере – он работал на Мурманской дороге, потом Кавказ, в 15-м году всякая надежда была потеряна. Он не мог лежать, не мог двигаться, страдал ужасно и решил покончить с собой. Надя заметила у него под подушкой револьвер. С этой минуты она не отходила от него, спрятала револьвер. У них была в тот день О. Гольман, Надина подруга по гимназии, которая и рассказала мне. Надя сидела у него на кровати. Отвернулась, чтобы что-то сказать Оле, – раздался выстрел.

Ох, жизнь, жизнь, какое бесцельное страдание.

И почему человечество не кричит, не воет сумасшедшим голосом, не бросается в кратеры вулканов? А только режут друг друга, как пещерные люди. И эти замечательные диктаторы как паяцы друг перед другом. Я часто думаю, зачем я пишу. Непонятно, но иначе не могу. Я думаю, от одиночества и от желания делиться мыслями с кем-то близким, родным, таким существом, какого у меня нету.

Прочла здесь первый том хваленых мемуаров De Custine’а. Какой вздор. Не умный, но умничающий, самовлюбленный, поверхностный француз наслушался либеральничающего придворного князя Козловского, кокетничающего своими плевками по адресу родины, и ну ругать все подряд, ничего не зная и не понимая. И сфинксы не настоящие, а копия, и статуя Петра плоха (он не знал, что ее делал Фальконет), и Петербургу быть пусту, и зачем было его основывать, и березы плохи и жидки, «вот бы сюда наши каштаны», и белые ночи неприятны, а уж политический строй и подавно. Раз он не понял роли Петра и Петербурга, с него нечего и спрашивать. А у нас его захвалили, благо он все русское ругал. [Кюстину нравился только Николай I.] Большевикам еще большая свечка поставится за то, что они учат патриотизму русских. Давно пора.

Итак, конец моему мирному житью. Надо приниматься за работу. Что-то получится из моего «Буратино»[615] и из «Царя Салтана» с палешанами[616]?

Да, как-то была у Старчаковых. «Ужасно, никто ничего не пишет. Все только наслаждаются жизнью. Прежде писатели, состарившись, начинали проповедовать. Теперь проповедь не в моде, писатели просто наслаждаются. Старик Шишков сидит в одних панталонах на балконе и кроит какие-то халтурные сценарии, Алексей Николаевич совсем бросил писать, ведь уж после второй части “Петра” больше двух лет прошло. Так нельзя. Раз ты не проповедуешь непротивления и воздержания – подавай нам художественное произведение». – «Ну что же, Александр Осипович, – говорю я, – очевидно, исполняется ваше пожелание, и русская литература легла под пар, под зябь».

«Алексей Николаевич переделал все свои книги для Детиздата. Они ехали на пароходе – А.Н., Людмила и секретарша – и спешно переделывали “Инженера Гарина”[617], а в стену все время стучал гэпэушник: скоро ли, т. к. должен был срочно отвозить книгу из Нижнего в Москву. Вы представляете себе, чтобы Лев Николаевич взял “Войну и мир” и сказал: “Соня, стриги”».

6 декабря. Сутолока, все время сутолока. И вдруг словно какая-то молния прорежет эту мозговую сутолоку, и вспомнишь так ясно всю Аленину жизнь, все мелочи ее жизни, ее болезней. И плакать так хорошо, слезы смывают все наносное, остаешься сам с собою. Как я ее любила, как люблю. Я по-настоящему в жизни любила только двух человек – Алену и папу, и до боли. Алену еще больней. Девочка моя родная. Четыре года прошло. А как вчера.

1937

30 января. Вчера Петров-Водкин у Белкиных мне шепотом говорит: «Нарочно не поехал на совещание, где надо было высказываться за смертную казнь троцкистам[618]. Так ночью позвонили: “Выскажитесь, – мол, – Кузьма Сергеевич”. – “Валяйте, говорю, конечно”». А за что «высказываются»? – За приговор всему режиму, как государственно-административному, так и партийному. Завивалась вчера у парикмахера. Громкоговоритель начал передавать обвинительную речь Вышинского[619]. Мой фигаро[620] развел руками, наклонился ко мне и шепотом (тоже): «Ничего не понять – всё начальство!» До сих пор в школах учат, что при Николае II был изменник Сухомлинов, это как пример разложения монархического строя. Сейчас сотни сухомлиновых, перед которыми Сухомлинов мальчишка и щенок.

В каждом наркомате наверху по предателю и шпиону. Пресса в руках предателей и шпионов. Все они партийцы, прошедшие все чистки. Божьих коровок, вроде Насакина, вроде Столпакова, ссылали, расстреливали, убивали, а 15 лет на глазах у всех чекистов шло разложение, предательство, распродажа. А то, что еще не говорится на процессе? То, вероятно, еще страшней. А уж самое страшное – это самый факт откровенности подсудимых. Даже ягненок у Lafontaine’а оправдывался перед волком[621], а наши матерые волки и лисы вроде Радека, Шестова, Зиновьева, как ягнята, кладут голову на плаху, говорят «mea culpa»[622] и рассказывают все, как на духу.