Читаем Дневник. Том 1 полностью

спальня: кровать черного дерева, голубые шелковые занавески

и раскиданные по всей комнате кружева — английские воланы,

малинские гарнитуры, валансьенские платки, весь этот терпе

ливый труд каторжных пауков. У изголовья кровати — старуха,

худая, желтая, с горящими, жадными еврейскими глазами, сто

рожит кружева. «Проходите...» — слышится голос.

tutto, вот и все, что оставила после себя Рашель: тряпки,

бриллианты, драгоценности, книги в дешевых переплетах и

кружева — наследство куртизанки *. <...>

Вторник, 13 апреля.

Вчера вечером вместе с корректурой «Марии-Антуанетты»

получил записку от сего господина, именуемого Амбруаз Фир-

мен-Дидо, который пишет, что, будучи типографом Института

и соприкасаясь с весьма почитаемыми литераторами, он счи

тает своим долгом предложить мне несколько исправлений, ко-

1 Бурбонского музея ( итал. ) .

160

личество каковых на шести листах достигает ста девятнадцати!

Эта необычная выходка привела нас в неописуемый гнев: типо

графщик лезет в цензоры, издатель лезет в авторы! Каждую

образную строчку, каждое образное слово, каждую фразу, где

имеется звукопись, каждый продуманный нами оборот и

прием — все носящее на себе печать нашей воли и нашей лич

ности этот подлец отмечает как подлежащее остракизму...

О! В некоторых случаях я, вероятно, мог бы отважиться про

явить малодушие; но чтобы мы, люди обеспеченные и, в сущ

ности, не зависящие от тирании издателя, мы, верные своему

идеалу, занятые постоянными поисками, готовые взвешивать

каждую запятую, полные стремления писать по-настоящему, с

любовью к каждой фразе, мы, верные себе и упорные в этой

верности себе, — да чтобы мы позволили какому-то глупцу, ду

рачине, какому-то болвану трогать и теребить то, что нами вы

ношено, заново пестовать наше детище, переодевать наши идеи

в наряды, скроенные ножницами Прюдома! Ну нет! И я сегодня

пошел сказать господину Амбруазу Фирмен-Дидо, типографу

Института, что некоторые из его ста девятнадцати исправлений

нам кажутся приемлемыми, а остальные — немыслимыми; что

мы взвесили все и готовы, на худой конец, забрать у него ру

копись, но не позволим калечить произведение.

Вот вся сцена. Он — за своим бюро, возле окошка, откуда

видна больница Милосердия; я вижу его со спины: старый ре

дингот, шея — словно у ощипанного коршуна, набрякший заты

лок с белыми перьями волос, выбившимися из-под его черной

бархатной фески. Не успел еще я заговорить, как он уже при

нялся меня обхаживать и словами и жестами, — в конце концов

он меня заговорил и втянул в обсуждение своих поправок —

одну за другой. И вот он стал переходить от фразы к фразе, и я

вижу, что наглость этого старого дурака еще больше, чем я себе

представлял: он возомнил, что может понять нас!

То и дело он говорит: «Не понимаю!» — с жестом отчаяния,

а я ему сухо: «Простите, сударь, я очень дорожу этим». Нако

нец он оставляет мою бедную фразу в покое с видом Пилата,

умывающего руки. Во время спора об одном из выражений я

прервал его обвинительную речь вопросом: «У вас есть Лаб-

рюйер? Я сейчас покажу вам это у Лабрюйера». В другом слу

чае, когда он хотел выбросить фразу, а я отстаивал ее, мне

пришлось сказать: «Это с первой страницы надгробного слова

Генриетте Английской» *. А еще как-то: «Это из Сен-Симона».

Заслышав такие слова, он, удивленный и ущемленный, повора

чивался, поворачивал свою старческую физиономию, тупую и

11 Э. и Ж. де Гонкур, т. 1

161

елейно-ласковую, и делал попытку улыбнуться: «Я вижу, вы

читаете хороших авторов, но...» Затем замечание, что это-де

слово не французское, и у меня вот-вот готов слететь с языка

ответ Виктора Гюго: «Оно им станет!» Все ему не так: «Это

чересчур смело — Королева проводила свою жизнь, слишком

фамильярно». Потом его возмущает инверсия, а я ему говорю:

«Но ведь это один из ваших, Боссюэ, сказал об инверсии, что

особенности латинского языка являются особенностями фран

цузского. Я придерживаюсь точки зрения Боссюэ».

Битва длилась три часа; отвратительный старик, почти

взбешенный, бестактно переходил от нападок к лести, от

замечания, которое я отвергал, ко вкрадчивым речам, которые

я пропускал мимо ушей; утомленный ссылками на авторов и

цитатами, которые его прямо-таки огорашивали, вытаращив

глаза, в тупом оцепенении от того, что кто-то так трясется над

фразами, противоречащими вкусу типографа Института, он не

мог прийти в себя, особенно после того как ему было заявлено:

«Есть фразы, которыми я так же дорожу, как мыслями, и я не

пожертвую ни одной такой фразой, как не пожертвую своими

убеждениями. Поверьте, сегодня я больше, чем когда-либо, со

жалею о том, что у меня имеется литературная совесть».

Медленно переворачивались страницы. Он сопротивлялся,

цепляясь за каждый слог, а я размышлял: «О, если бы прови

дение — но где оно? Его нет! — если бы провидение послало

молнию или апоплексический удар в этот затылок, в черепную

коробку этого идиота и поразило его, — о, справедливость! — в

тот миг, когда он собирается окунуть в свинец лапки бабочки-

фразы!» В конце концов, выведенный из терпения отступле

ниями от нормы и латинизмами, этот болван язвительно произ