Читаем Дневник помощника Президента СССР. 1991 год полностью

Но оно недаром ведь непереводимо на иностранные языки. Ни «модернизация», ни «реконструкция», ни «переделка», ни «обновление», ни «реорганизация», ни «преобразование» или «преображение», ни «реформа» не передают его полного смысла.

Эта неопределенность (как и потом расплывчатость термина «гласность», которая не идентична свободе слова) объясняется идеологической заданностью — и «внутренней», личной, и «внешней» — от социально-политической среды.

Горбачеву первые годы и в голову не приходило, что может встать вопрос об отказе от социализма, от советского строя, от власти во главе с КПСС, от монополии ультраобщественной собственности и диктата государственного плана. Но хотелось чего-то по-крупному нового. В неопределенности термина «перестройка» и таился потенциал этого нового, непонятного пока ему самому.

Появилось и понятие «обновление». Оно интерпретировалось как переход общества в «качественно новое состояние». Но и оно не воспринималось как отход от хотя бы одного из перечисленных «принципов».

Что же двигало Горбачевым? Почему он пошел на такой риск для себя лично? Почему он без всякого понуждения извне стал «раздавать» свою по существу абсолютную власть?

Почему он сознательно решил покончить с вековой традицией «царизма» и с советской традицией «вождизма», выродившегося в вождизм по должности? И он сделал это. Попытка Ельцина возродить традицию быстро провалилась.

Одного честолюбия тут мало. И обычно оно диктует другое поведение в его ситуации.

Что же было? Да просто надежда, которая давно жила в народе, иррациональная, смутная. Надежда, что — а вдруг! — что-то изменится к лучшему.

И все же возникает два вопроса:

— Почему Горбачеву удалось начать перемены в этой косной застойной среде?

— И почему поверили ему?

Ответ на первый вопрос, как ни парадоксально, приходится искать в вещах, противопоказанных преобразованиям, а именно в тех ненормальностях, отрицательных сторонах нашего общества, даже его пороках, которые сложились и закаменели на протяжении десятилетий. Что я имею в виду? Первое — у Горбачева была фактически абсолютная власть. Он сам потом говорил, что ни один из руководителей крупных государств не располагает такой властью, какая была у Генерального секретаря ЦК КПСС.

Далее: лояльность, конформизм, иждивенческий комплекс в партии и в народе. Привычка считать, что там, «наверху», все знают, все видят и в любом случае все равно сделают так, как захотят. Не говоря уже о том, что была вера, что марксизм-ленинизм действительно самая передовая научная теория, только вот ее плохо применяют.

Можно спросить: что же это — страна дураков, при такой-то культуре в прошлом? Да нет! Но это страна цензуры, страна, где воспитали не только десятки тысяч тюремщиков, но где всю общественную сцену заполонили платные служители неприкасаемой идеологии, исключавшей малейшее инакомыслие. Это страна двоемыслия, где даже тот, кто ничему не верил, поносил и высмеивал режим на кухне, в курилках, за пол-литра с друзьями, в то же время исправно, а то и ревностно исполнял все, что полагалось по должности на любом посту.

Сразу же, однако, замечу, что эти негативные, консервативные стороны нашего общества, которые сработали на Горбачева вначале, они же потом обернулись против него, когда оказалось, что надежды, которые он возбудил, не так-то просто удовлетворить.

Второй вопрос — почему поверили Горбачеву? Ответ может быть еще более неожиданный. Просто потому, что он не позволил — и это было в тех условиях проявлением мужества — надеть на себя вериги, которые ему сразу же полагались по должности: «выдающегося деятеля международного рабочего и коммунистического движения», «непоколебимого марксиста-ленинца», «верного продолжателя дела Ленина», «видного руководителя партии и народа» и т. д.

Он предстал перед обществом нормальным человеком, у которого естественная, от здравого смысла, реакция на происходящее вокруг и на любых людей, с которыми он общался.

Он запретил вывешивать и носить свои портреты не только потому, что это не укладывалось в задуманный им политический курс, а прежде всего потому, что это было ему просто противно, неловко. Он в самом начале отверг и публично высмеял славословие в свой адрес. А такие попытки предпринимались, в том числе и прежде всего — на первых пленумах ЦК…

И на международной арене он привлек внимание и быстро завоевал авторитет не своими инициативами, хотя и важными, и даже не какими-то реальными шагами по разрядке напряженности, а тем, что перед государственными и политическими деятелями Запада, перед общественностью неожиданно из советского Зазеркалья предстал нормальный человек, который может разговаривать обо всем с кем угодно и, вступая в диалог, даже споря, видит перед собой не «представителя империализма», не идеологического противника или что-то в этом роде, а тоже нормального живого человека, способного здраво рассуждать, понимать обычные человеческие слова, руководствоваться свойственными всем обыкновенным людям чувствами и интересами.