Читаем Дневник Гуантанамо полностью

Когда сержант впервые принесла телевизор, она объяснила охранникам, что мне можно смотреть каждый фильм всего один раз. «Тебе нельзя пересматривать фильмы, но мы убеждены, что ты можешь смотреть их, сколько хочешь, если не расскажешь об этом своему следователю. Нам на самом деле все равно», — сказал мне потом Йода.

— Нет, я буду придерживаться того, что сказала сержант. Я не стану никого обманывать, — ответил я.

Мне не хотелось все испортить и лишиться такой полезной вещи, поэтому я относился к ней бережно. Впрочем, в этот раз сержант дала свое согласие.

— Можешь посмотреть его столько раз, сколько хочешь, — сказала она.

Я попросил еще кое о чем:

— Сержант, можно я оставлю бутылку с водой в камере и буду пить тогда, когда захочу?

Я просто устал от постоянного недосыпа из-за того, что посреди ночи металлическая дверь моей камеры открывается и меня заставляют пить воду. Я знал, что сержант не тот человек, от кого стоит ожидать инициативы, она была обязана в точности выполнять приказы «капитана Коллинза». Но, к моему удивлению, она пришла на следующий день и сказала охранникам, что теперь бутылка должна находиться в моей камере. Вы даже представить не можете, как счастлив я был, потому что мне разрешили пить, когда и сколько я захочу. Люди, которые никогда не оказывались в подобном положении, не могут по-настоящему ценить возможность свободно пить воду.

Позже, в июле 2004 года, в корзине для белья я нашел копию священного Корана. Когда я увидел священный Коран под одеждой, мне стало плохо, ведь я должен был украсть его, чтобы спасти. Я забрал Коран к себе в камеру, и никто о нем никогда не спрашивал. И я об этом тоже никогда не говорил. Мне запрещали проводить религиозные ритуалы, поэтому я подумал, что Коран в моей камере не очень-то обрадует моих следователей. Более того, чуть позже религиозная тема стала очень щекотливой. Исламского священника в Гуантанамо арестовали, а солдата-мусульманина обвинили в измене. О да, в измене[125]. Многие арабские и религиозные книги были запрещены, так же как и учебники по английскому языку. Я примерно понимал, почему запретили религиозную литературу.

— Но почему учебники по английскому? — спросил я женщину-сержанта.

— Потому что заключенные быстро осваивают язык и начинают понимать охранников.

— Похоже на слова коммуниста, сержант! — сказал я.

До сих пор мне не приносили никаких религиозных книг, хотя я постоянно просил о них. Все, что мне доставалось, это романы и рассказы о животных. Сняв маски, охранники примирились с моими молитвами. Я ценил их терпимость к моим практикам ислама. Раньше я регулярно испытывал терпимость охранников и следователей, и они всякий раз не давали мне молиться. Поэтому я молился втайне от них. Но в тот день в конце июля 2004 года я молился в присутствии нескольких новых охранников, и никто ничего не сказал. Началась новая эра моего заключения.

Примерно в апреле 2004 года командир ЕОГ передал управление командой полковнику Военно-морских сил США по имени Форест, а позднее военному майору, который называл себя Андерсон. Его настоящего имени я не знаю. Многие люди в специальной команде пытались убедить меня, что главный по-прежнему Ричард Зулей, чтобы сохранить фактор страха. На самом же деле Зулея отправили в Ирак вместе с генералом Миллером. Ричард Зулей вернулся оттуда однажды, чтобы навестить меня в специальном лагере «Эхо» и убедить меня, что он все еще главный[126].

— Слушай, у меня еще много работы в Вашингтоне и заграницей. Возможно, мы будем видеться не так часто, как ты к этому привык. Но ты знаешь, что меня радует, а что раздражает, — сказал он.

— Конечно знаю! — сказал я ему.

Зулей уладил кое-какие разногласия с моей новой командой в мою пользу и оставил мне на память камуфляжную пустынную шляпу. Эта шляпа все еще у меня. После этого разговора я никогда больше его не видел.

Наконец в сентябре 2004 года после долгих споров с правительством Красному Кресту разрешили встретиться со мной. Представителям Красного Креста показалось странным, что я внезапно исчез из лагеря, будто земля поглотила меня. Но их представители потерпели неудачу в попытках увидеть меня или хотя бы узнать, где меня держат.

Международный Комитет Красного Креста очень беспокоило мое положение, но они не могли прийти, когда я нуждался в них больше всего. Я не виню их, они определенно очень старались. В Гуантанамо следователь всегда несет ответственность за радость и отчаяние заключенного и полностью его контролирует. Генерал Миллер и его коллега Ричард Зулей категорически отказывались связывать меня с Красным Крестом. Только после того, как генерал Миллер покинул Гуантанамо, представителям Креста дали возможность увидеться со мной.

— Ты последний заключенный, ради встречи с которым нам пришлось бороться. Со всеми остальными проблем не было, — сказала Беатрис, представитель Красного Креста. Беатрис была крошечной белокожей дамой примерно 50 лет, у нее были кудрявые волосы и очень серьезное выражение лица, как если бы она искренне была из-за чего-то расстроена.