Читаем Дневник Дельфины полностью

Мое изгнание очень взволновало родителей Бернадетты. Больше они не веселились по поводу нашего приключения. Месье Морель вернул мне письмо и сказал:

— Надеюсь, твоя мама вмешается в это дело.

Бернадетта ответила за меня:

— Мадам Надаль ничего не знает. Дельфина унесла письмо. Она не хочет показывать его своей маме, чтобы не огорчать ее.

Мадам Морель обняла меня:

— Бедная малышка! Но ведь родители для того и существуют, чтобы помогать, чтобы понимать! Они всегда должны стараться все уладить, все смягчить…

От того, что родители Бернадетты были так добры ко мне, мне стало еще более стыдно. Как я могла врать столько времени? Как сделать, чтобы мама простила мою вину, мою ложь, мое молчание? Я знала, что мама простит меня, но я бы слишком низко пала в ее глазах, я бы лишилась ее такого дорогого для меня доверия. Мама — за честность и мужество, а я действовала как лицемерка и трусиха!

— Значит, они собираются исключить весь класс? — угрожающим тоном спросил месье Морель.

Бернадетта тотчас же откликнулась:

— Нет, только Дельфину, потому что она не наябедничала на других.

— Но это возмутительно! Наябедничала — не наябедничала, все это, конечно, очень важно, но истина — совсем другое дело!

Месье Морель нервничал.

— Я сам расскажу, как все было! Я этого так не оставлю!

Потом он опять заговорил со мной очень ласково:

— Иди домой, малышка. Скажи все маме. У тебя самая лучшая мама в мире!

Я буквально утонула в слезах.

Но Бернадетта и ее мама, утешая меня, тоже умоляли рассказать все маме. Сказать правду, чистую правду, всю правду.

Я больше не была одна. Я больше не останусь наедине с нашей виной. Да, настало время пойти домой и поговорить наконец с мамой!

Семья Морель подбодрила меня, придала мне мужества, я решилась признаться маме во всем, не носить в себе больше эту ужасную тайну. Но когда я пришла домой, там никого не было. Да, никого!

Мама куда-то ушла. Я быстренько поднялась к мадам Обри в надежде, что она зашла туда, но и там ее не оказалось. А мадам Обри очень удивилась, что мы разминулись, потому что, оказывается, мама отправилась за мной в Оперу. Да-да, в Оперу!

Ну, это уже слишком! Мама сейчас все узнает, и у меня даже не осталось возможности сознаться самой!

Я опять вернулась к себе. Положила письмо с известием о моем исключении на стол — так, чтобы сразу было заметно, и ушла, чтобы скрыться. Я слышала, как мадам Обри сверху зовет меня, но я бегаю быстрее, чем она, и мне удалось исчезнуть. Я умирала от стыда и от горя.

И вот я снова принялась шагать. Со вчерашнего дня я только и делаю, что брожу без всякой цели, хожу, хожу, хожу…

Я спустилась на берег. Мне хотелось пропасть, будто меня и не было, чтобы все обо мне забыли.

Стемнело. Река была совсем черной. Я больше не жила. Я стояла совсем рядом с этой черной водой…

Не знаю, сколько я так простояла, но внезапно на меня обрушился сноп света: фары огромного грузовика. Я не решилась пошевелиться, ослепленная, замкнутая в этом круге света. И вдруг я увидела месье Обри, который осторожно подбирался ко мне, а потом подошел и вцепился мне в плечо. Он держал меня так крепко, будто боялся, что я сейчас улечу. Он сипло произнес:

— Ну, ты могла бы похвастаться, что заставила нас побегать! Разве мало быть просто звездой, а не падающей звездочкой? Мама совсем задохнулась!

И я увидела маму, которая приближалась ко мне так же осторожно, а за ее спиной маячил шофер грузовика, которому удалось обнаружить меня. Мама казалась совершенно измученной. Она плакала, ей было трудно говорить. Она опустилась на колени, чтобы стать со мной одного роста, прижала меня к себе. А я стояла — как столб!

Мама повторяла:

— Дельфина, Дельфина, идем, идем, моя доченька…

Я не шевелилась.

— Идем… Идем… Пора в Оперу!

Тут я наконец призналась во всем. Сказала правду. Но мама ее уже знала. Она все узнала в театре, а когда вернулась домой, то нашла письмо, которое я, уходя, оставила на виду.

— Нужно идти в Оперу…

— Я же не могу, мамочка, меня выгнали!

Мама смеялась и плакала одновременно. Она говорила очень нежно, но убедительно:

— Я говорю тебе: надо идти в Оперу. Сегодня вечером репетиция, в восемь часов. Месье Барлоф рассчитывает на тебя, ты не должна заставлять его ждать.

Месье Барлоф… Я не могла поверить. Но мама заулыбалась еще больше, и в ее улыбке я прочитала прощение. Но она сказала мне с упреком:

— Мне-то ведь, мне-то ты можешь поверить!

Господи! Я ожила! Кошмар рассеялся! Черная река, берег, ночь — на все это я смотрела теперь совершенно другими глазами… Ко мне возвращались счастье и надежда…

Мама взяла меня за руку. Шофер грузовика глядел на нас во все глаза. Какой он милый, этот шофер! Он крикнул:

— А теперь, дамы и господа, в машину! Конечная остановка — Гранд-Опера!

Фредерик помог нам с мамой забраться на сиденье. Большой грузовик отчалил, и в таком вот экипаже я вернулась в Оперу.