Читаем Дневник полностью

— Смешно! Буквари для учеников, ученики в школе, школа для дебилов. Я же тебе говорил. Ты, вроде, толковый парень, но до сих пор как маленький. Бери пример с меня! Самообразование — наше все! Я изучаю только то, что считаю нужным, то, что мне действительно интересно.

— Есть в твоих словах правда, друг. Так что же ты читаешь? Что для тебя интересно?

— То, что нахожу на помойке, в баке для бумаги. Выбор не велик, но он есть.

Витька с трудом поднял с пола ящик (он был тяжелым даже для его крепких рук) и вывалил свою библиотеку на комфортабельную кровать. Мне на колени выпало несколько вырванных из книг страниц. Ассортимент, который я увидел, удивил. Не было ни единой сказки — детских книг вообще не было. Окажись я в библиотеке, наблюдал бы Витькины книги в разделах «Образование», «Наука и техника», «Психология». Книги разной тематики и, повторюсь, ни одной детской.

В этом мы с Витькой очень похожи. Я думал, он — неуч. Ошибался. На его фоне неучем был я. Обертка не всегда раскрывает вкус конфеты… никогда не раскрывает.

— Ты все это прочитал? — Мысль, что он меня обманывает, все-таки закралась, и я жаждал, что он ее развеет.

— Это — лишь малая часть, самое интересное. То, что захотел себе оставить. То, что регулярно перечитываю. Одноразовое же я отношу в парк. Видел, там есть специальный стеллаж, где любой желающий может взять понравившуюся книгу, взамен оставив свою?

— Видел. Обычно он пустой, поскольку жадность людей берет над ними верх. Будь в парке стеллаж с Цезием-137, он бы тоже пустовал.

— Точняк.

— Чем будем заниматься? — спросил я, когда перелистал все его книги.

— Налаживать твою жизнь, Илюха. Курямбия — лучшее для этого место. Она раскрепощает, она вдохновляет, она помогает познать глубину твоего сознания, твоей души.

— Миллионами писек? — пошутил я.

— Вот такой Илья мне нравится больше! А не тот угрюмый долбодил, пекущийся по девчонке и не понимающий, что с ней делать. — «Долбодил» — еще одно слово настоящего мужчины. Я запомнил его. — Если тебя смущают письки, не обращай на них внимание… обращай внимание на свою.

— О чем ты?

— Своим друзьям по поводу девочек Ванька всегда говорит: «Если не понимаешь, любишь щелку или нет, если мозг отказывается думать и трезво оценивать ситуацию, если сердце молчит, ТО…»

— То? — зачарованный, с открытым ртом, горящими глазами переспросил я и опомнился. — «Любишь щелку?» Ты считаешь, я люблю ее? Люблю, да?

— Это я и хочу выяснить, коли ты сам этого не понимаешь.

— От нее просто исходит мань!

— Ага… Говнань! — передразнил он. — «… если сердце молчит, то следуй зову, опирайся как на единственно верный маршрут, который тебе показывает твой член, как зафиксированная в строго одном положении стрелка компаса». Это говорит брат. Понимаешь?

— Нет. — Я заглянул в трусы. — Сейчас она указывает вниз.

— Все верно. Вниз. А теперь вспомни тот первый раз, когда ты повстречал Вику.

— Помню как сейчас.

— Куда показывала стрелка?

— Я не обращал внимания.

— Плохо. — Витка цокнул губами и плюнул.

— А куда должна указывать?

— По идее, на нее. Хорошо… ладно… так… надо подумать… Да! Точно! Закрой глаза и представь ее!

— Ну? — произнес я уже закрытыми глазами.

— Что-нибудь чувствуешь?

— Ты напердел?

Он рассмеялся и похвалил меня за мой настрой. Продолжил:

— В трусах изменения есть?

— Все по-старому, — ответил я, посмотрев на заклинившую в одном положении «стрелку компаса».

— Все понятно. Пока что все ведет к тому, что ты влюблен в нее. Но для чистоты эксперимента нужно проверить точность измерительного прибора и в целом — его работоспособность.

— Как это?

Он не ответил. Оставил меня наедине с самим собой в его картонном царстве, удалившись в темную пустоту подвала. Времени у меня было с лихвой, но вот звонка от родителей можно было ожидать в любую минуту.

Витя вернулся. В руках у него было что-то вроде кирпича, обернутого черным пластиковым пакетом и несколькими слоями липкой ленты. В первые секунды показалось, что в его руках — сверток, набитый наркотиками, травой. Похожие свертки я видал в новостях по телевизору. Он положил сверток рядом со мной, заглянул в глаза так глубоко, словно хотел увидеть душу.

— Что это? — спросил я.

Естественно, он ничего не ответил, лишь важной походкой подошел к ящикам из-под овощей и фруктов и, разбираясь в своем упорядоченном хламе, вынул пенал, из пенала — канцелярский нож красного цвета. Легким движением пальца блестящее, острое, как бритва, лезвие с характерным треском выдвинулось из рукоятки. Витя сел рядом, положил сверток на колени и демонстративно, будто под десятками видеокамер, аккуратно вонзил острие в сверток и разрезал пластиковый кокон пополам. Раскрыл упаковку и, как из раковины моллюска, словно жемчужину, вынул фотоальбом со своеобразной мозаикой Пенроуза и «ВНИМАНИЕ» на обложке.

— Ты, я так понял, их рисуешь везде? — Я протянул руки к альбому.

— Эти рисовал не я — Ванька. Это его альбом.

Он передал мне его, а я раскрыл.