Читаем Дневник. 2004 год. полностью

18 марта, четверг. Довольно неудачно провел ректорат. Я всё связываю с тем же нашим групповым сознанием. Сейчас в институте две проблемы. Первая: он перегружен свыше всех норм преподавателями и так называемыми «преподавателями». Больше всего заведующие кафедрами боятся перегрузить и себя и кого-нибудь из ближних. Гораздо проще взять нового преподавателя. Я хорошо помню, как непомерно разрасталась наша кафедра зарубежной литературы. Когда я пришел, на ней не было ни Можаевой, которая просто числилась, ни Черепенниковой, ни Пронина. Теперь они все есть. Ну, а количество студентов у нас не сильно увеличилось. Вторая проблема – институт живет по советским законам, наши преподаватели, завкафедрами так привыкли к советской демагогии и советским порядкам! Практически вне советских порядков институт не жил ни одного дня, мы все не расстаемся с советским гуманизмом, нам всех жалко, мы готовы помогать ближнему исключительно за государственный счет, не понимая, что его давно нет, что этот счёт – наш. Дело в том, что в этом году кончается контракт у нашего замечательного преподавателя Ревича, прекрасного переводчика. Но, во-первых, он человек уже немолодой, а во-вторых, самое главное – французский язык у нас не пошел, так же как не пошел и испанский. Дело даже не в противопоставлении Солоновича и Ревича. Ревич – просто грамотный старый человек, а Солонович – человек удивительно энергичный, с социальной жилкой. Он организовывает какие-то поездки для своих студентов, встречи в посольстве, достает деньги и для расширения семинара, и для покупки новой техники. У него носители языка, а вот на французском семинаре мы даже не можем представить хороших специалистов по французской литературе, хороших преподавателей. У нас их нет. У нас блестяще идет английский язык, потому что есть Голышев, Бобков, есть Бонк, которая все освещает. И вот я попытался сделать некую французскую паузу, а вместо французского взять еще один английский семинар, как более ходовой, более оснащенный научными и педагогическими кадрами. И понимая всю щепетильность момента, понимая, что возникнут личные конфликтные интересы, я специально вынес этот разговор на ректорат. Ну, и естественно, все заговорили, всем всех стало жалко. Я пришел к паллиативному решению: набираем шесть человек во французскую группу, англичан же в этом году набираем на коммерческой основе. Но удовольствие от этой схватки я получил.

В три часа состоялось правление Московской писательской организации. Я все думаю, что у нас в институте тоталитарный режим – оказывается, тоталитарный режим у Гусева: за 15 минут решили все вопросы и разошлись. Вопросов было несколько: юридические, а главное, Московское отделение начало заниматься авторскими правами, вернее этим начало заниматься и государство, потому что оно поняло: если писателей не защитить от съедающих их труд издателей, то государство и режим получат или уже получили довольно едкую оппозиционную силу.

К 7-ми часам я поехал в театр к Светлане Александровне Враговой, в театр «Модерн», на Спартаковской площади, где в здании бывшего Дворца пионеров разместился прекрасно оформленный театр. Играли пьесу Рустама Ибрагимбекова «Петля». Доволен ли я или недоволен спектаклем? По крайней мере, мне ясно, что Врагова – редкая мастерица, что она все оправдала, все сделала. Спектакль смотрится с редким интересом, зал просто затаился от напряжения. Если о сюжете – то это 1930-е годы, некий белый офицер, живущий во Франции, собирается повеситься, так как ему все время мерещится Г. Распутин, в убийстве которого он принимал участие. Одновременно его мучают угрызения совести из-за молодой женщины, которую он когда-то соблазнил.

В спектакле звучат песни, романсы, там прекрасные декорации. Все это увлекательно – немного истории, немного быта, немного сладострастия. Ибрагимбеков всегда был писателем коммерческим, какие бы шедевры он ни создавал, и линия политическая отчетливо чувствуется в тексте пьесы, но поверх текста идет истинно театральное действие – увлекательное, даже волнующее. К Враговой я потеплел.