Простояв во Владимире три недели, московские воины покинули город и разъехались по домам. Так закончился владимирский поход Дмитрия Московского — первый из семи походов, в которых ему суждено было принять участие (206, 81).

На сцене появляется Мамай

Взойдя на трон великого князя Владимирского, Дмитрий Московский (а точнее — стоявшая за князем-отроком боярская корпорация) столкнулся с новыми вызовами, на которые предстояло найти ответ. Главный из них состоял в том, что в условиях «великой замятни» правители отдельных областей «улуса Джучи» вышли из повиновения сидевшему в Сарае хану. По существу, произошел распад золотоордынского государства (248, 313). «Тогда же Пулад-Тимур, бывший ханский наместник в Волжской Болгарии, провозгласил себя независимым правителем, так же поступил и эмир Тагай в Мохше; Хаджи-Черкес, правитель Хаджи-Тархана (Астрахани), также намеревался принять участие в разделе владений Золотой Орды» (266, 125). «К юго-востоку от Нижегородского княжества, в „Запьянии“, окопался некий Секиз-бий, также являясь самостоятельным узурпатором» (248, 313).

Этот «парад суверенитетов» вызвал у русских князей надежды на окончательный распад Орды и соответственно — на избавление от ее гнетущей власти. Но то был вопрос будущего. А в настоящем раздробление Орды нарушало торговые и административные связи Северо-Восточной Руси с Нижним Поволжьем. Новоявленные областные «князья» не только занимались грабежом всех едущих из Руси в Сарай, но также совершали набеги на русские земли с целью захвата пленных.

Единственная оставшаяся свободной дорога в Сарай шла через Рязань и далее на юг степными шляхами. Но в степях между Нижней Волгой и Днепром хозяйничал еще один самостоятельный властитель — Мамай. Его владения с юга вплотную подходили к Рязанской земле (248, 315). Под верховной властью Мамая находились Северное Причерноморье и Крым с его торговыми городами.

Интересы крымской торговли (важного источника пополнения московской казны) требовали наладить мирные (а значит, даннические) отношения с хозяином степей — Мамаем. В этом был заинтересован и сам временщик. Начиная с 1362 года он вел упорную борьбу за овладение Сараем и объединение под своей властью всех территорий Золотой Орды. Как и любая война, степная требовала «денег, денег и еще раз денег».

Для легитимизации своей власти Мамай вывел на политическую сцену одного из Чингизидов — потомка Узбека по имени Абдаллах (имя этого хана произносят по-разному: в некоторых исследованиях — Абдулла, в русских летописях — Авдуля) (248, 315). При дворе этого номинального правителя Мамай занимал пост бекляри-бека — своего рода «премьер-министра».

В конце 1362-го — начале 1363 года Абдаллах при поддержке Мамая захватил Сарай и начал чеканить там свою монету. Он подчинил своей власти некоторых областных «князей». Однако полгода спустя другой претендент на власть — хан Мюрид — собрался с силами и выгнал Абдаллаха из Сарая. Полагают, что причиной поражения Абдаллаха было отсутствие поддержки со стороны Мамая, который в это время был занят войной с великим князем Литовским Ольгердом в Северном Причерноморье (266, 127).

Вероятно, инициатором налаживания отношений с Мамаем был глава московского правительства митрополит Алексей. Ему быстро удалось достичь приемлемой для обеих сторон договоренности. «Москва признавала своим сюзереном хана Абдаллаха и обязывалась платить ордынский „выход“ именно ему, а не сарайским ханам, а Мамай, в свою очередь, соглашался уменьшить размер этого самого „выхода“ по сравнению с тем, что взимался при Джанибеке» (266, 128). Полагают, что еще одним подарком Мамая своему новому вассалу было Ростовское княжество, полностью включенное в состав великого княжения Владимирского (136, 490).

Обрадованный таким завершением дела, хан Абдаллах даже не стал (вопреки традиционному со времен Батыя ритуалу) требовать приезда Дмитрия Московского к своему двору, а направил к нему в Москву послов с ярлыком на великое княжение Владимирское.

Это была прямая измена прежнему сюзерену — хану Мурату. Но не будем говорить о моральной стороне дела: вероломство всегда было атрибутом политики. Отметим лишь своевременность этого поворота в московской политике — перехода от Мюрида к Абдаллаху. Ошибка в расчетах могла стоить Москве очень дорого. Во времена первой ордынской «замятни» (войны Тохты и Ногая в 90-е годы XIII века) сарайский хан, узнав о такой измене, послал бы на князей-изменников карательную экспедицию. Но времена изменились, и обезлюдевшая после «Великого мора» кочевая держава была уже не та. Слабая тень великих ханов Золотой Орды, Мюрид в любой момент мог ожидать удара как со стороны своего соперника Абдаллаха, так и со стороны заговорщиков из числа придворных. В этой ситуации он не хотел отпускать в карательный поход на Русь значительные силы. В качестве наказания вероломному Дмитрию Московскому Мюрид ограничился тем, что отправил ярлык на великое княжение Владимирское князю Дмитрию Суздальскому.

«Тридцать татаринов…»