Татарские плечи поднялись невдалеке над бойницей. Кирилл обернулся к врагу, хотя мыслью еще обшаривал место, силясь понять, куда она отползла.

А руки отбивали удары, пока он не опомнился, а тогда сразу нашелся удар, освободивший Кирилла от супротивника…

Так бились и падали до полудня. Город пылал, чад застил свет, огонь кое-где полз уже по городским стенам. В посаде, как огромный ржаной сноп, стоял огонь над церковью Бориса и Глеба.

Еще лодки, тяжелые от беглецов, переплывали Трубеж, лугами убегали к лесам женщины и старики, а уж рухнула угловая башня, и татары вломились в пролом стены.

Еще рязанские копья вонзались в гущу врата и последние ковши кипящей смолы опрокидывались на ненавистную конницу, а уж татарские копыта, прорвавшись сквозь смолу и копья, мчались по телам рязанских защитников и кривые сабли сверкали над головами детей.

Стены горели, и стоять на них стало незачем.

Содрав с убитого кольчугу и шлем, Кирилл бился в облике воина. Лицо его было окровавлено. Когда стоять стало невозможно, он спустился со стен и начал пробираться узкими, темными от чада проходами.

Из-за углов набрасывались на него ордынцы, и он отбивался от них щитом и мечом. Он запомнил путь, где проехала княгиня Евфросинья, и бежал тем путем к реке.

Но лодок у берега не осталось.

Броситься вплавь? Но тяжелые латы потянут ко дну. Снимать их — не оставалось срока.

Кирилл побежал берегом по зарослям ивняка и кустарников.

Вверху, на краю обрыва, высоко над головой, как в небе, он увидел серебряного коня и хана под белой чалмой: сопровождаемый мурзами Мамай с этой высокой стороны хотел въехать в горящий город.

Кирилл притаился, пока проехали, и снова пошел. И снова замер: на краю обрыва стоял тонконогий гнедой конь, привязанный к дереву. Всадника Кирилл увидел внизу у реки: он сидел в кустах, занятый своим делом.

Быстро Кирилл вскарабкался по осыпи, хватая стремительной рукой ветви, и кинулся вниз на всадника, сшиб его, запрокинул ему руки и связал их.

Пленник был нарядно одет, круглоглаз, высокобров и напуган так, что рот его остался открытым.

— Попался! — сказал Кирилл. — А я вот цел.

Но тот молчал.

Осторожно Кирилл влез наверх. Татары все прошли в город. Одиноко стоял дивный конь, позвякивая золоченой цепочкой.

Кирилл отвязал его и, подставляя плечо под конскую грудь, сжав повод возле пушистых губ, свел коня вниз, где лежал связанный пленник.

Кирилл подтянул пленнику пояс, перекинул его через седло и повел коня, ища через реку брода.

Невысокий песчаный островок с кустом, вцепившимся в песок корнями, сулил брод. Держась за повод, Кирилл тихо погружал в воду ногу, когда услышал топот копыт. Бросив коня, он выхватил меч. Скакал татарин; полосатый халат, стянутый ремнем, развевался по бокам седла. Панцирь, надетый поверх халата, сверкал, но меч оставался в ножнах. Пушистая лисья шапка скрывала его бородатое лицо.

— Не бойсь! — крикнул татарин, но остановился и оглянулся назад: там, за деревьями и кустами, тянулся в небо, уходил густой черный дым — догорал город. Голоса и крики сливались в отдаленный глухой гул. Татарин сошел с коня: «Господи! Что сотворено с Рязанью!»

Снял шапку и перекрестился.

Глядя на рыжие волосы, зачесанные налево, где недоставало уха, Кирилл ждал, пока татарин обернулся и спросил:

— Брод-то где тут?

— Ищу, — неохотно ответил Кирилл.

— Идем скорее.

— А ты что?

— Русский. Утек от них.

— Хорош, коли Рязань жег!

— Да не жег. А и уйти некуда.

— Как же ушел?

— Мамай своего потерял. Погнал сыскать. А он, вот он, Бернаба, на твоем седле.

— Коль так, щупай брод. Твой конь легче.

Так Кирилл и Клим переправили Бернабу к лесам за Трубеж.

А татарские трубы над Трубежом уже ревели и выли, скликая войска от грабежа и крови.

Надо было уходить дальше.

Опять сошла Рязань с лица Русской земли.

Двадцать шестая глава

ЗАРЕВА

Перешли реку. Прислушались, затаившись в кустах. На холодных ветках гремели одеревенелые листья. Над Рязанью стоял серый столб дыма.

Кирилл примерился, как перекинуть Бернабу через коня, чтоб и самому осталось место.

— Ты его спешь! — посоветовал Клим. — Не то коня уморишь.

Кирилл не понял.

— Чего?

— Бернабу-то спешь. Вздень петлю ему на шею, так и поведешь. Держи аркан!

— Удавится!

— Не бойсь. Петляй.

Бернаба напрягся, приподымая голову, и прохрипел с укором:

— Ой, Клим!

— Осерчал! — качнул головой Клим.

Кирилл удивленно вслушался:

— Видать, по-нашему разумеет?

— Не вельми: мною обучен.

— Что ж дурно учил?

— В Орде мнят; русское слово с Батыгиных времен остановилось; они русскую речь издревлим слогом молвят. Мне ль раскрывать очи врагов моих?

— Может, мнят, и Русь с Батыгиных времен неизменна?

— И тое мнят.

— Опять города палят.

— Небось Ольг не чаял?

— Сонным застигли.

— То то я гляжу. А чудно: почему застигли?

— А что?

Клим поднял голову и невесело глянул на дымящуюся Рязань. Кирилл переспросил:

— Откуда ж знать было? С застав-то воины по волостям разошлись.

— Теперь судить нечего. Тронем, кабы не хватились нас.