Читаем Дмитрий Донской полностью

— Чегой-то не примечал! — Подумал, покачал головой: — Нет, чегой-то не примечал, Григорь Проныч. Это что ж за человек?

— Да так, нужен мне. Его князь наградить хочет.

— Вона что! Экая жалость — не довелось повстречать.

— А повстречаешь где, скачи ко мне. Понял?

— Не упущу!

— Смотри!

— Мне что-то невдомек — будто ты на меня сердишься?

— Ладно уж, иди!

Легкая походка Тимоши стала много легче теперь.

Но не зря народ сказывает, что на ловца и зверь бежит: Кирилл стоял на рынке над деревянными пестрыми изделиями, разложенными на рогоже.

«Все равно, — думал Кирилл, — заутра уйду. Погляжу напоследок на знакомые бороды».

— Эй, брада! Красная сулея чего стоит?

— Ой, чегой-то мне твой голос знаком?

— Памятлив!

— Не могу вспомянуть.

— Неужли ж запамятовал? На том свете Ильиной тройке вместе хвосты расчесывали.

— Тьфу! Пес те дери, чего говорит! Ой и сказал! Помилуй мя, господи! Ну, купи чего-нибудь!

— Чего, спрашиваю, сулея стоит?

— Сулея-то? — задумался продавец.

Но в это время Тимоша схватил Кирилла за рукав:

— Ошалел, что ль? Чего рынку кажешься?

— А что?

Они отошли. Пошли в сторону.

— Тут Гриша Капустин из Москвы. По твою душу.

— А чего?

— Князь, говорит, наградить те удумал.

— Ой, спасибо государю Дмитрию Ивановичу.

— Вишь, он к тебе всем сердцем, а ты…

— Это князь-то?

— А кто ж?

— Ты чего Грише-то набрехал?

— Да не видал, говорю, такого.

— Ну, так мне та награда не надобна.

— Ну и не надо! Леший с ней. Куды ж ты?

— Ведать не ведаю. В Белев, что ль.

— А чего?

— Да там, сказывают, Литва рядом. Овраг перешел и — прощай, Дмитрий Иванович, здравствуй, Ольгерд Литвиныч!

— Ольгерд-то помер.

— Свято место не бывает пусто. Одного схоронят, другого найдут.

— Туда, значит?

— А ты ж со мной ходить уговаривался!

— Больно далече задумал. А тут мне родная земля.

— Не неволю.

Распрощались. Тимоша смотрел вслед Кириллу: «Смел пострел! Не идет с рынку».

Кирилл вернулся на торг:

— Так чего ж за нее?

— За сулею-то? Ведь как тебе сказать? Со своего человека наживать вроде бы и неловко. Да работа-то какова!

— А ты разом говори.

— Где ж ты, брате, видал, чтоб разом? Какая ж это торговля разом? обиделся продавец. — Я те свою цену, ты мне — свою. Вроде как бы беседуешь, а не торгуешь.

— Ведь и товару-то на чох, а тож — по купцу примерился! — заспешил Кирилл.

— Ты мне торг не мути! Ежли нечем платить, я те не неволю.

Все же Кирилл купил красную разузоренную сулею.

«Повезу ей! — думал. — Стану на колени, поклонюсь в ноги: не гордись, мол, прими коломенскую сулею; давай станем на всю жизнь вместе меды варить!»

И, запахнув покупку полой, быстро пошел за город, на подворье:

«Ежли сюда московская рука досягнула, за Окой ей шарить не легко будет».

— Далеко ль? — удивился старик с постоялого, глядя, как Кирилл принялся наскоро заседлывать коня. Время уж за полдень перевалило.

— Да тут рядом. В Каширу съездить надобно. У меня там брат занемог.

— А ты б Окою.

— Лесом-то шибче.

Он засунул сулею в переметный мешок. Туда ж заранее увернул кое-что из припасов. А иное оставил до времени на прежнем месте в лесу.

Конь застоялся, отъелся, пошел горячо.

На перевозе приезжие мужики пристали с расспросами:

— Чего это рука у тя повязана?

То одно спрашивали, то другое — все ладили, чтоб руку им показал. Но, помня Тимошины слова о Капустине, упасся.

Снял бы кольцо, да оно никак не снималось. Палец, что ль, ожирел аль сустав нарос.

Уже выехав на Рязанскую сторону, развязал руку, открыл палец с кольцом. Хлестнул коня и без сбоя шел до самого вечера.

Перед сумерками отдохнул.

А по сумеркам и по ночи конь пошел побойчее: прохладно стало.

На поляне, высоко над рекой, густо лежала серая ночная роса; травы под ней гнулись.

Позади остался Перевитск, и Кирилл рад был, что миновал его стороной и ночью.

Багровая луна тяжело погружалась в сырые травы, и по полю тек ее розоватый свет.

Над травами, в стороне от дороги, темнел лохматый шалаш. Над лазом на шесте белел конский череп, а в золе тлела и слабо дымилась головня.

Кирилл слез с седла и окликнул:

— Эй, человече!

Никто не отозвался.

Пригнувшись, он заглянул внутрь.

— Есть кто?

Посредине шалаша вырыто было место, чтоб ходить, не касаясь головой верха, а по краям вокруг получалась вроде как бы скамья земляная, и на ней лежала просторная медвежья шкура.

Кирилл стреножил коня и спрятал переметную суму в кустарник, чтоб не держать при себе ни для кого соблазна. Седло же и потник внес в шалаш.

Он вышел снова, посидел. Дыша горьким дымом остывающего костра, погрелся над теплой золой.

Луна совсем уходила в землю, задернутая мглой, посиневшая, большая. Позади шалаша толстыми пнями стояли колоды пчел.

— Где ж бортник-то?

Дым ли, тепло ли золы нагнали дрему. Он снова влез в шалаш и накрылся шкурой.

Светало.

Задыхаясь от непонятной тяжести, Кирилл проснулся.

Вплотную над своим лицом он увидел сморщенное лицо, заросшее сединой, густые, как усы, брови.

Кирилл почувствовал, что руки его спутаны. Старик сидел на Кирилловой груди.

— Чего ты? Леший, что ль? — удивился Кирилл.

— Хто я, тебе знать не к чему. А пошто ты пожаловал, говори?

— А я-поспать.

— А спрос где?

— Хозяин, что ль?

— А хто ж, по-твоему?