— А такова: тому уж четвертый год пошел. Был я в Переяславле; у Дмитрия Иваныча сына крестили Юрья. Много па крестины съехалось. Надумали мы с Дмитрием на озере рыбу ловить. А чтоб не мешали нам, надели тихое платье и пошли так. Спустились к Трубежу-реке, сели в челн. Видим — стоит на берегу чернец, переправы просит. Дмитрий говорит: «Поторгуемся!» Что, спрашиваю я чернеца, — заплатишь за перевоз? — «Я, — кричит, — полушку дам!» — Мало! — говорю. — «Две дам!» — Мало, — говорю. — «Три дам! Я к великому князю от святителя Алексея гонец!» — Ну, — отвечаю, — коли от святителя гонец, перевезу за четыре. — «Вези!» — кричит. А Дмитрий нашему торгу радуется. Поплыл я в челне, высадил Дмитрия на берег, принял чернеца и хотел везти, а он взял меня за пояс, выкинул на берег, а сам махнул веслами да и переплыл. И кричит мне с того берега: «Поищи, там в песке я пять кун серебра забыл!» Так мы с ним и поторговались! Спасибо, — кричу, добрый человек. Как мне за тебя бога молить? — «А молись, — говорит, — за раба божья Кирилла!» Дмитрий же, видя сие и стыдясь мне смех свой выказать, скрылся. Сей-то вот озорной монах Кирилл доставил мне княжое письмо. Я его лицо добре запомнил. Но справа на нем была воинская.

— Я, отче, розыск тому Кириллу учиню.

— Да он, мню, где-либо далеко обретается.

— Со дна достану. А примет нет ли?

Сергий описал Кирилла:

— Лик — то озорной, то детский, тихий, то гневом распален, то весельем всколыхнут. И всегда как бы потревожен чем-то. — И, подумав, добавил: — Кольцо на пальце. Золотое, византийское. Камень опал. Редкостное.

— Не гриф ли на нем?

— Гриф сжимает камень когтями острыми.

— Знаю одно кольцо такое. У князя Боброка видел. С Волыни вывезено.

Когда Бренко ушел, к Сергию пришел переписчик.

— За советом, отче Сергие. Просвети: пишем ныне книги на бумаге, а она из тряпья варится. Ведь прежде чем бумагой стать, тряпье могло плотский грех покрывать, рубищем на грешнике быть, любого соблазна соучастником. Из латынских рук вышла, из нечестивых стран привезена. Достойно ли начертание божиих слов на тряпье?

— А из свиной кожи делается пергамент. Нешь свинья не во всякой нечисти живет? А священные книги сотворены из ее кожи. А мы чтим их. И разве в нечистом мерзостном теле человека не может таиться высокий дух? И не оказываются ли в червичных рубищах юродов чудотворцы и подвижники? Мерзка плоть, но слово, ею принесенное, может своим высоким глаголом и осветить ее. Так великая мысль растет из убогого человека. Так пламень теплится из грубой свечи.

Они долго еще говорили о бренном мире, о чистоте в помыслах и поступках человеческих.

А Бренко уже допытывался у князя Боброка:

— Видел я дивное кольцо у тебя, Дмитрий Михайлович. А ныне не вижу.

Боброк насторожился:

— Затерял давно.

— Затерял? А не упомнишь ли, в коем месте? От него след ведется.

Боброк передернул плечом. Бренко настаивал!

— С кровью след, Дмитрий Михайлович.

Боброк побледнел и насупился:

— О какой крови говоришь, мне невдомек. А куда след?

— К убиению гонца великокняжеского. А может, и ко многим иным грехам.

— А каков человек?

Бренко описал Кирилла со слов Сергия.

— Видал я того человека на воздвижении Тайницкой сторожни. Забыл, как звать…

— Не Кириллом ли?

— Истинно! Жив сей человек?

— Живуч.

— Охрана-то что же?

— Теперь выпытаю. Может, он и не один скрылся.

— Одного там жалею. Попытай, може, и тот убежал?

— А кого?

— Ты попытай сперва: сколько, мол, ушло.

— Нонче же выведаю.

— А каков след-то?

Бренко рассказал о посещении Кириллом Сергия:

— Письмо отдал, страхом пренебрег. От крови к провидцу пошел. Глубоко засело неверие в том Кирилле. Страшен такой человек!

— Не подметнул, в руки отдал письмо? Такой человек возле войск ныне. В лесу не станет таиться.

— Тако мыслишь?

— Иначе не чаю. Между Москвой и Рязанью. Там ему быть!

Бренко послал за Гришей Капустиным.

— С весны тебя не тревожил. Послужи, Гриша. Живым достань. Надо спытать: как живым от стражи ушел? Как на великого князя гонца руку поднял? Какие злодейства ныне творит?

— Спытаю, Михайло Ондреич. У меня рука твердая.

— Зорок будь. Не в Рязань ли кинулся, не в Литву ль? Такой народ в Смоленск либо в Белев бежит, А этот смел. Может, где поблизости ходит.

— Сведаю.

И Бренко до дому дойти не успел, а уж Гришины дружки седлали коней, поспешали по Коломенской дороге к Оке приметного Кирилла искать.

Тринадцатая глава

КОЛОМНА

Нутро города — торг. Все сословия, все ремесла, всякий городской житель идет сюда. Здесь начинаются похороны и свадьбы — отсюда несут на пиры и тризны припасы. Здесь начинаются войны, ибо на площади глашатай читает приказы и вызовы. Здесь и мудрец, и убогий юрод, и краснобай, и косноязычец откликаются на весть, на слух, на все, что происходит в стране, на всякий отзвук дальних и близких дел.

Тревогой, страхом встретила коломенская площадь день одиннадцатого августа тысяча триста семьдесят восьмого года, в лето от сотворения мира шесть тысяч восемьсот восемьдесят шестое.