Читаем Для тебя полностью

Он знал, что боль останется надолго. Он видел её в глазах многих людей: жертв изнасилования — эта боль читалась в их лицах даже много месяцев спустя, когда они сидели на местах для свидетелей; людей, которых ограбили — он встречал их через много лет и узнавал, что теперь у них есть собаки и сигнализация, потому что видел установленный во дворе маленький знак, предупреждающий тех, кто может попытаться снова, что они звонили Чипу, чтобы установить систему.

Сейчас он не в состоянии этим заниматься, пытаться выяснить, что излечит боль, превратит её в шрам, удержит его от постоянного тыканья в больное место. Что бы ни произошло сегодня вечером — а самое дерьмовое состоит в том, что он сделал всё ещё хуже, действуя как эгоистичный козёл, — Феб ускользала от него сквозь пальцы. Может, она и сказала, что заперла бы его внутри, но она была готова удрать. На её лице и во всём теле застыла сдерживаемая паника, и Колту приходилось тратить все силы, чтобы не дать своей женщине сорваться.

— Оставь, пусть сохнут, малышка, — сказала Джеки, когда Феб убрала кастрюлю и потянулась к стаканам.

— Не люблю встречаться с посудой утром, — пробормотала Феб, и Джеки повернулась к нему.

Колт видел, что она чувствует то же, что и он, но она мучилась вдвойне. Вся её энергия была направлена на то, чтобы поддержать дочь, а также его. Два её детеныша были загнаны в угол, и это разрывало ей сердце.

И зная, как мучается Джеки, Колт боролся со своими понятиями о справедливости и никак не мог выбрать, какая участь лучше подойдет Денни Лоу: умереть от пуль военных или федералов или остаток жизни гнить за решёткой и подвергаться групповым изнасилованиям в обе дырки.

Он моментально выбрал второй вариант, хоть ему и стало нехорошо.

Колт покачал головой, глядя на Джеки, и она кивнула в ответ. Он был не очень уверен, что хотел этим сказать, но был уверен: что бы это ни было, она в него верила.

Он подошёл к дивану и сел, больше всего ему было необходимо расслабиться.

— Чёрт, готовка на одиннадцать человек и уборка после них вымотали меня. Я на боковую, — объявила Джеки.

Феб продолжила вытирать стаканы и ставить их в шкафчик.

— Ты сможешь спать посреди аромата чеснока и запаха краски, мама-Джама?

Еще одно приносящее успокоение средство: «мама-Джама», прозвище, которым Феб когда-то называла Джеки, что заставляло его ревновать, потому что у него не было мамы, которой он мог бы давать прозвища. Потом его мамой стала Джеки, и эта ревность прошла.

— Я так выжата, что смогу спать, даже если кто-то будет красить стены вокруг, — ответила Джеки, наклонилась к дочери и поцеловала её в щеку. — Спокойной ночи, моя сладкая девочка.

— Спокойной ночи, мама, — хрипло ответила Феб.

Джеки подошла к Колту, который положил скрещенные ноги на журнальный столик. Он слишком устал, чтобы пошевелиться, но она не возражала. Она просто наклонилась, коснулась ладонью его лица и поцеловала в щёку.

— Хороших снов, Джеки, — пробормотал он, думая, что она сразу отодвинется, но она так и не разогнулась, продолжая касаться его лица ладонью, только подняла голову и посмотрела ему в глаза.

— Знаешь, я нашла значение, давно, — сказала она ему.

— Что? — спросил Колт.

— Твоё имя, — ответила она мягко, не отводя взгляда, и он задержал дыхание, понимая: сказанное глубоко тронет его, и не ошибся.

— Александр, — произнесла Джеки, — значит «воин, защитник». Колтон — «жеребёнок»[14]. — Она улыбнулась. — Всем известно, что жеребята полны энергии, такие красивые малыши, сильные, быстрые, и все они вырастают в великолепных животных.

— Джеки... — пробормотал Колт, позабыв о боли. Слова Джеки на мгновение смыли её.

— Я не слишком большого мнения о твоих родителях, — прошептала она, — но в своей несчастной жизни они сделали одну правильную вещь. Они создали тебя, а после того, как подарить тебя миру, они дали тебе подходящее имя. Ты так не думаешь?

Он не ответил, но она и не ждала этого. Она похлопала его по щеке, выпрямилась и быстро вышла.

Колт проследил за ней взглядом, и его озарило воспоминание.

Он услышал её голос из далекого прошлого. Он не был мягким, не был шёпотом, он не был таким, как пять секунд назад, наполненным любовью, смешанной с материнским желанием взять на себя боль, которую она не может вылечить. Он был наполнен злостью и решимостью.

Ему было шестнадцать, и он сидел на смотровом столе в отделении неотложной помощи. На его сломанный нос наложили повязку, порез под глазом зашили, у него были ободраны кулаки, а один глаз заплыл. В то время его отец уже не был сильнее, трудная жизнь лишила его силы, и уж точно не в таком пьяном состоянии, как во время драки с Колтом. Но он был хитрым, жестоким и не гнушался нечестных приёмов. Колт хорошенько его избил, но и папаша не упустил возможности.