Я попытался ответить: «Ничего», – но заснул прежде, чем слово сорвалось с губ. А кроме того… я знал, что это ложь.

xii

Меня разбудил звонок. Со второй попытки мне удалось нажать правую кнопку на телефонном аппарате и произнести что-то, отдаленно напоминающее «алло».

– Мучачо, просыпайся и приходи к завтраку! – воскликнул Уайрман. – Стейк и яйца! У нас праздник… – Он помолчал. – Во всяком случае, я праздную. Мисс Истлейк опять не в себе.

– И что мы празд… – Тут до меня дошло, я понял, что это могло быть, и резко сел, скинув Ребу на пол. – Зрение вернулось?

– Увы, радость не такая большая, но все равно радость. Праздник у всей Сарасоты. Кэнди Браун, амиго. На утреннем обходе охранники нашли его в камере мертвым.

На мгновение правая рука зазудела, а перед глазами все стало красным.

– И что они говорят? – услышал я свой голос. – Самоубийство?

– Не знаю, но в любом случае, будь то самоубийство или смерть от естественных причин, он сэкономил штату Флорида много денег и уберег родителей от судебных мерзостей. Приходи, обсудим. Что скажешь?

– Я только оденусь. И помоюсь. – Я посмотрел на левую руку, разноцветную от красок. – Я поздно лег.

– Рисовал?

– Нет, трахал Памелу Андерсон.

– Твоя воображаемая жизнь достойна сожаления, Эдгар. Я прошлой ночью трахал Венеру Милосскую. И у нее были руки. Не задерживайся. Как тебе приготовить huevos[106]?

– Согласен на омлет. Буду через полчаса.

– Отлично. Должен отметить, я ждал более бурной реакции на мой выпуск новостей.

– Я все еще пытаюсь проснуться. А в принципе я очень рад, что он мертв.

– Возьми номерок и займи свое место в очереди. – С этими словами он положил трубку.

xiii

Пульт дистанционного управления я сломал, поэтому пришлось включать телевизор вручную. Эти навыки остались в далеком прошлом, но я все-таки справился. На «Шестом канале» вместо «Только Тина, ничего, кроме Тины», показывали новое шоу: «Только Кэнди, ничего, кроме Кэнди». Я увеличил звук до максимума и слушал, оттирая краску.

Джордж «Кэнди» Браун вроде бы умер во сне. Охранник, которого интервьюировали, сказал: «Этот человек был самым громким храпуном. Мы шутили, что сокамерники убили бы его только за храп, если б он сидел в общей камере». Врач что-то пробормотал насчет остановки дыхания во сне и предположил, что Браун умер от возникших осложнений. Отметил, что взрослые от этого умирают редко, но тем не менее случай Брауна – не единичный.

Остановка дыхания во сне показалась мне неплохой версией, но я подумал, что осложнением стал именно я. Соскоблив с себя большую часть краски, я поднялся в «Розовую малышку», чтобы посмотреть на Картину уже при утреннем свете. Не думал, что теперь она покажется мне такой же выдающейся, что и ночью, перед тем как я спустился вниз, чтобы съесть целую коробку овсяных хлопьев… быть такого не могло, учитывая, как быстро я работал.

Но она была выдающейся. Я нарисовал Тину в джинсах и чистенькой розовой футболке, с рюкзачком за плечами. Я нарисовал Кэнди Брауна, также в джинсах, с пальцами, сомкнувшимися на запястье Тины. Ее глаза смотрели на него, и ее рот был чуть приоткрыт, словно она задавала вопрос, скорее всего:

«Чего вы хотите, мистер?» Его глаза смотрели на нее, полные черного умысла, но на остальной части лица никаких эмоций не отражалось, потому что остальной части лица не было вовсе. Я не нарисовал ни нос, ни рот. У моего Кэнди Брауна под глазами белел чистый холст.

Глава 10

За славы мыльным пузырем

[107]

i

Из самолета, который доставил меня во Флориду, я вышел в толстом полупальто с капюшоном, и этим утром надел его, когда похромал по берегу от «Розовой громады» к «El Palacio de Asesinos». Было холодно, ветер дул с Залива, и поверхность воды напоминала шероховатую сталь под пустынным небом. Если бы я знал, что это мой последний холодный день на Дьюма-Ки, я бы, возможно, посмаковал его… хотя вряд ли. С привычкой страдать от холода я расстался с радостью.

В любом случае я едва осознавал, где нахожусь. На плече у меня висела холщевая сумка, в которую я обычно собирал разные заинтересовавшие меня предметы (отправляясь на прогулку, уже автоматически брал ее с собой), но в это утро я не подобрал ни единой раковины или выброшенной на берег деревяшки. Просто шел, подволакивая больную ногу, забыв и думать о ней, слушал посвист ветра, в действительности не слыша его, наблюдал, как сыщики то подскакивают к прибою, то отпрыгивают от него, фактически не видя их.

Думал: «Я убил человека, точно так же, как убил собаку Моники Голдстайн. Я знаю, звучит это как чушь, но…»

Только это не звучало как чушь. И не было чушью.

Я остановил дыхание Кэнди Брауна.

ii