Читаем Дитя с зеркалом полностью

Я стал замечать за собой странности. Нет-нет, да обознаюсь на улице: увижу высокого, широкоплечего человека, уверенно топающего по лужам, и у меня словно обрывается что-то внутри — «Зар!»

Но нет, всё тщетно. Нет со мной Заратустры, со мной только его вопросы:

«Жив ли ты ещё, друг мой?»;

«Пытаешься ли ты победить смерть или решил уже всё-таки жить?»;

«Знаешь ли ты теперь, что есть эгоист?»;

«Будешь ли ты другом Другому, оставаясь Другим и не терзаясь этим?»;

«Знаешь ли ты, друг мой, как отличить свет от отражения света?»;

«Что пугает тебя, друг мой, кроме страха твоего?»;

«Готов ли ты смотреть на Солнце без тёмных очков иллюзий своих?»;

«Готов ли ты, друг мой, танцевать с теми, кто не боится смерти?»;

«Готов ли ты, друг мой, идти на встречу ко мне?»

Нельзя над этими вопросами думать. Они не для мысли, они для действия — глупость остановят, а нужное, благодаря им, само родится. Главное — не надо глупости, не нужно суетиться.

Мы не сознаём своих действий. Мы делаем их осознано, но это осознанность внутри самого действия, а не в отношении этого действия. Изнутри всё хорошо, всё правильно, а со стороны — глупость.

Нам кажется, что поступок наш осознан, логичен, правомерен, выверен, но это лишь потому, что у нас и прокуроры с судьями, и адвокаты с присяжными, и даже пострадавшие с обидчиками — все заодно.

Каждый из нас преследует свои интересы, но до начала преследования следует уяснить: является ли этот интерес подлинно нашим и хотим ли мы в действительности именно того, что заявляем в качестве собственного интереса.

Может ли месть, например, быть истинно нашим интересом? С усладой от торжества справедливости придёт и раскаяние в содеянном, цикл не завершился, он вышел на новый виток. Мстящий не думает о самом Себе, а потому подлинно своих интересов у него нет, но только интересы страхов да глупости.

Мы словно загипнотизированные неизменно удовлетворяем свой страх, но этот прожора ненасыщаем. Он с ловкостью меняет обличья: страх несправедливости быстро сменяется у нас страхом под личиной угрызений совести. Мы заботимся о своих страхах, но не о самих Себе.

В наших же интересах, чтобы было нам радостно. Но радость не рождается на руинах, радость — дитя созидания. Отрицая то, что приносит нам горе, мы не строим обитель для радости нашей. Разбушевавшийся пожар губит, невзирая на лица.

Радость — птица, её надо прикармливать, мы же отпугиваем радость свою гневом собственным. А прикормишь её, так она и сама поселится в твоём доме, но нельзя посадить её в клетку. В клетке не поют, в клетке умирают.

Достигая желаемого, мы радуемся. Но кто же будет радоваться, если другому плохо? В наших же интересах, чтобы другому хорошо было. Так что подлинный эгоизм — это альтруизм высшей пробы.

Мужество не в том, чтобы отстаивать собственные интересы (это воинствующие идеалисты так думают), и не в том оно, чтобы отказаться от собственных интересов (это смиренные идеалисты так думают).

Мужество в том, чтобы увидеть то, что ты действительно хочешь, не отрешаясь, пеняя на судьбу и правовые нормы.

Зачастую наши интересы не только трудно разглядеть, но и стыдно признать. Мы боимся сами Себя — от этого все наши беды.

Но ведь признать — это не значит делать. Делать или нет — это каждый решает сам, это его ответственность и его жизнь. Признать — значит закончить войну.

Мы не доверяем самим Себе, мы ошибочно полагаем, что должны существовать некие высшие ценности, например, честь или что-то ещё в этом роде, то, что зовут «принципами». Мы их создаём, их и пестуем, но не самих Себя.

Не доверяя самим Себе, мы предаём мир, мы ведь и есть этот мир, проявляющийся через нас. Если бы мы действительно доверяли миру, то, верно, не стали бы искать несуществующего, но обрели бы наконец то, чем он полон.

Однако же мы продолжаем и продолжаем искать какие-то ценности, причём ценность свою они приобретают лишь благодаря нашим усилиям, что растрачены на все эти мытарства и поиски.

Мы не существуем сами по себе, ибо не отделены мы от мира, отдельно, а потому наши истинные интересы — это его интересы. Чего ж стыдиться эгоисту? Он созидает созидающееся, но не служит подобно рабу, ибо это он Сам.

Но мы ценим только иллюзию: искусственное кажется нам более искусным, нежели настоящее; трагедии и страдания кажутся нам более существенными, нежели простые радости — улыбающиеся глаза и поющие губы. Это ли не безумие?

Идеализм вынуждает человека отказаться от самого Себя. А «ничто» не может хотеть, потому человек становится тенью. Как же не бояться тому, кто не имеет желания? Ненаступающий — отступает, отступающий — боится, результат очевиден.

Человек, хочешь ты любить — так люби, но что ж ты требуешь от Другого, чтобы он любил тебя? Ожидание твоё — это требование, а потому насилие — вот каково подлинное проявление твоей любви. Так ты представляешь себе любовь?