Читаем Дитя общины полностью

Перед третьим шатром долговязый парень дует в пожарный горн и, завладев вниманием публики, приглашает ее посмотреть на девушку-паука. «Чудо природы, голова девушки, а тело и ноги паучьи. Это странное существо поймано в парагвайских дебрях и с большим трудом поддалось дрессировке!» Народ идет смотреть и это чудо, но выходит разочарованный, потому что большинство узнало голову работницы Мицы, а один музыкант даже крикнул из публики: «Мица… твою!… Я знал, что ты змея, а выходит, ты паук!» На что девушка-паук ответила: «Марш отсюда, свинья музыкантская!»

Но больше всего публика теснилась перед шатром, на котором висела гордая вывеска: «Первый сербский чародей Илья Божич!» Это был старый ярмарочный ловкач, который изучил все трюки на свете, кроме трюка правильно говорить по-сербски. Мы уже познакомились с ним в предыдущей главе романа.

Зрители, выходящие из его шатра, рассказывают о настоящем чуде — новом номере его программы, который он не показывал на прежних ярмарках. Он берет невысокую, широкую корзину, на дно кладет вместо соломы ворох телеграфных лент, потом берет яйцо и предварительно дает его посмотреть публике, чтобы она убедилась, что никакого «мошенства» тут нет, кладет яйцо на ленты и самолично садится на яйцо в корзину. И тотчас начинает играть шарманка, чтобы публика не скучала, пока он высиживает яйцо. Под музыку он, конечно, из своей корзины развлекает публику разными шутками, которые заставляют молодых женщин опускать глаза, а молодых людей восторженно аплодировать. Но вот шарманка замолкает. Илья объявляет, что процесс закончен, встает из корзины, ставит ее на стол, запускает в нее руку и достает оттуда, из телеграфных лент, голого и, скажи на милость, довольно большого младенца. Чтобы сразу же прекратить всякие толки, Илья объясняет, что ребенок такой крупный потому, что на яйце сидел мужчина, а вот если посадить женщину, то младенец вылупился бы поменьше. И его искусству, и его остротам публика аплодирует долго и с восторгом.

Весть о сенсационном номере разносится по ярмарке, публика валом валит в шатер, и Сима в своей новой роли зарабатывает для Ильи Божича кучу денег.

Естественно, что такая сенсация комментируется публикой по-разному.

— А если бы он положил дюжину яиц, высидел бы он двенадцать детей? — спрашивает продавца лимонада палилулец, переселившийся в Белград из Баната.

— Конечно, раз высидел одного, сможет и двенадцать! — уверенно отвечает продавец лимонада.

— Каждый час по двенадцать?

— Раз он может каждый час по одному, сможет и по двенадцать!

— Значит, если он просидит целый день на яйцах, он высидит сто пятьдесят младенцев?

— Конечно, высидит, если дать ему ночью отдохнуть.

— А сколько же тогда получится за год?

Начинают они подсчитывать, но никак не могут свести концы с концами. То у них получается 14 тысяч младенцев в год, то 40 тысяч. Наконец к ним подходит дежурный жандарм, часто наведывающийся сюда выпить стакан лимонада, и, достав из кармана листок бумаги, берется подсчитать письменно. Он долго потеет, мучается, пишет, стирает и в конце концов подсчитывает, что Илья Божич мог бы за год произвести на свет 50 тысяч детей.

— Вот это да! — восклицает банатчанин.

— И даже если мы отбросим и пасху, и рождество, и еще какой-нибудь большой праздник, — надо же человеку отдохнуть! — опять же он высидит сорок пять тысяч детей в год, а это целая дивизия, — говорит жандарм.

— Какую же мы могли бы иметь большую армию! — восторгается банатчанин.

— Надо, чтобы им занялось военное министерство, — размышляет жандарм.

— Кем? — спрашивает продавец лимонада.

— Этим Илией Божичем! Непременно поговорю об этом с младшим унтер-офицером.

— Нет, пусть военное министерство побольше заплатит ему, чтоб он научил наших своему фокусу, — говорит продавец лимонада.

— Правильно, так будет лучше, — соглашается жандарм, — пусть наши генералы научатся этому фокусу. Хорошо бы еще принять закон, по которому каждый генерал должен год просидеть на яйцах, пока не высидит себе дивизию.

Мужчины продолжают развивать свои мысли в том же духе, в то время, как женщины, собравшиеся у палатки пряничника, никак не могут примириться с тем, что Илья Божич всякий раз высиживает мальчика, а девочку — ни разу.

— Он может и девочку, я спрашивал его, — бросает им продавец пряников.

— Как? — спрашивают любознательные женщины.

— Сядет на индюшечье яйцо, и вылупится девочка, — говорит дядька.

По всей ярмарке идут оживленные разговоры об этой сенсации, слава Симы все ширится. И ушла бы эта слава в безграничную даль, если бы Сима сам одним своим поступком не испортил все дело.

А случилось вот что. Так как он целый день трудился нагишом, то, наверно, простудил себе животик. И когда началось самое торжественное представление, часа в четыре дня, в присутствии самих священников церкви святого Марка, Сима разорался еще до того, как волшебник сел в корзину. Тут же заиграла шарманка, чтобы заглушить плач Симы, но он вопил так неистово, будто нарочно хотел провалить представление на глазах у священников церкви святого Марка.