Читаем Диссиденты полностью

– Как изменилась ваша жизнь после того, как вы это заявление выпустили?

– Она не изменилась, она осталась такой же. Никаких репрессий со стороны власти не было.

– Я читал, что вам помешали защитить кандидатскую диссертацию.

– Я ее защитил.

– Но позже, в 1988 году.

– Позже, да.

– Сильно позже…

– Ну, вы знаете это лучше меня (смеется), но меня эти вещи совершенно не интересуют в моей жизни.

– Оглядываясь на то время, считаете ли вы для себя важным тот ваш шаг?

– Разумеется, конечно.

– Он как-то изменил вашу дальнейшую жизнь?

– Не думаю, что он как-то изменил мою жизнь. Моя жизнь текла своим чередом, и мои взгляды на жизнь в Советском Союзе, на советское общество, на присутствие в ней КГБ со всеми его присными никак не изменились. Все было так же, осталось так же, как и было.

– То есть к началу 1974 года вы уже были сформировавшимся в этом смысле человеком.

– В общем, да.

– А кто и что формировало вас?

– Советская действительность формировала меня. И какие-то мои личные представления о жизни, о справедливости, о правде, о лжи. Я говорю это без сарказма, потому что действительно я со старших классов школы уже понимал, что есть что в этом отношении. У меня выработалось совершенно определенное отношение к советскому строю, отношение негативное. И, я думаю, таких ребят было очень много, я уверен в этом.

– В 1970-е годы вы, как автор, принимали участие в парижском журнале «Вестник РСХД».

– Да, я любил этот журнал, очень высоко ценил его, он был мне очень близок. И какие-то статеечки мои небольшие там были, общекультурного плана в большей степени. Немного, но было. А активное участие – это громко сказано.

– Каков был круг вашего общения в 1970-е годы?

– Я не хочу об этом говорить. И то, что я сказал о своей памяти, – это не уловка, а абсолютная правда. И вообще рассказывать о своей жизни кому бы то ни было я совершенно не собираюсь. Лучше это направление оставить.

– В 70-е годы вы принимали участие в Фонде помощи политзаключенным, который был основан на средства Солженицына.

– Да.

– А в чем оно заключалось?

– Какие-то конкретные дела я не помню совершенно.

– Но вы знали распорядителей фонда – Александра Гинзбурга?..

– Гинзбурга я знал, встречался с ним, как и многие. Ну, так, редко. Дружен, естественно, я с ним не был, он гораздо старше меня был.

– А с Сергеем Ходоровичем?

– Конечно. И Сергей Ходорович был другом нашей семьи, моей покойной жены. Не то что мы были такие неразлучные друзья, но мы были хорошо знакомы семьями, уважали друг друга, доверяли друг другу. И я до сих пор сохраняю к Сереже очень благодарные чувства.

– С фондом связан эпизод, который до сих пор вызывает дискуссии и сведения о котором противоречивы. Я имею в виду тот момент, когда осенью 1983 года вы объявили себя распорядителем фонда и вскоре сами же отказались от этого. Можете ли вы рассказать об этом эпизоде подробнее?

– Да, эту историю я помню. Дело в том, что тогда был трудный период в фонде, потому что как-то колебалось сложившееся прежде руководство фонда. Это дело было очень трудное, и тогда во главе был Андрей Кистяковский, и он испытывал, видимо, какие-то серьезные трудности.

– Он болел.