Читаем Диско полностью

День стоял один из таких, которые никак не могут успокоиться. Мы решили побродить среди людей и отправились домой с пересадками: сначала на метро до Ливерпульского вокзала, а потом северо-восточным поездом в графство Эссекс. В подземном вагоне Зак совал мне шоколадные орешки: у него постоянно карманы набиты сладостями, даже на лекциях умудряется мусорить в тетрадь сухим печеньем. Но он всегда отвечает за чай – в этом хорошее. У Лэсси и Энджи есть любимые конфеты; одни бисквиты им нравятся, другие – нет. Мне этого не понять! Я ем все, что Зак предложит и что сама найду, только чай никогда не пью с сахаром. У меня интересовались причиной такого парадокса, а я и сама не знаю.

Вот этими шоколадными крошками хотелось мне настроить себя на хороший лад. Но когда мы выходили из метро, на меня внезапно наехали тележкой.

– Извините, – раздалось слева. Внизу что-то треснуло. Я стала лихорадочно осматривать обувь. Зимние ботинки были принципиально красного цвета и велики мне на один размер, отчего им, конечно, не было цены. И теперь от всей этой красоты отвалилась половина подошвы, уродливо щетинясь обрывками ниток.

– Ботиночек просит кушать? – весело спросила Валенсия. Впереди разъезжались, брызгая водой, автоматические двери.

– Лэсси, подожди, – воскликнула я прерывающимся голосом, – мне только что ободрали! На улице заливает: я промочу ноги и заболею…

Она только рассмеялась:

– Поздравляю! Я однажды летом, в дождь, надела новые туфли. Они, конечно, намокли, и пришла я домой без каблуков…

– Да ты не глючь, – она схватила меня за рукав и потащила на улицу, где нас уже заждались и потеряли. – Отдашь в ремонт.

–Покажи, что случилось, – кричал Зак. Мне было так стыдно, что я только отмахнулась.

–Отдашь в ремонт, – как эхо, успокаивала Анна. – Наденешь пока белые сапоги. Все равно наступает похолодание.

С мокрыми глазами я обернулась и посмотрела на двери, откуда выходили и множились эти чужие люди в чужой стране, которые топтали мою красоту. Я, как драматический актер, который устал от шума и кривит губы за сценой, а все, что было, на самом деле с ним не было. Смотрю сквозь воду и словно исчезаю для всех – портрет несуществующего человека. Это все максимализм, все роли – внутренние роли каждый день. Мне начинает казаться, что непрестанное мое расстройство – тоже роль, состоявшаяся карьера в оптимистической трагедии. Я брожу на порыве души! На изломе!.. Только быт способен убить меня, меланхолия, отсутствие всяких эмоций…

– Шатти, пойдем, – звучит рядом приятный голос Энджи, – пойдем домой.

Она опять, как малого ребенка, уложит меня в постель, будет рассказывать о своей жизни – раз и навсегда смирившийся со всем человек. Опять будет она на фоне окон, только она, олицетворение всех нас – Мигеля и меня – олицетворение странной любовью…

Тишина была в ее образе, тишина дремлющей страсти, тишина собственной глухоты, болезни и промежуточного покоя. Тихо было возле окон. А Зак утащил к себе в комнату магнитофон и слушал ТАТУ до такой дури, что приходили соседи и интересовались именами исполнителей.

7. …А все кругом давно уснули. И я лежу, меня колотит в холодном поту и в слезах. Закрываю глаза и улыбаюсь до ушей – и еще дальше. Прихожу в себя – а вокруг огни из соседних домов. Мне так хорошо – наверное, я в экстазе. Вдруг становится как-то жарко, я раскрываюсь – сразу такой приятный холод. Чувствую, что надо перевернуться, – наконец мне это удается! Ложусь на живот и зарываюсь лицом в подушку; чувствую, что он тут, рядом со мной, прямо вокруг меня; чувствую даже то, что чувствует он. Вдруг мне так захотелось спать – просто кошмар! Засыпаю и все улыбаюсь, а по щекам стекают слезы. Сплю! Ой, он мне снился всю ночь! Я раза два просыпалась и осознавала, что он мне все еще снится, причем совершенно без сюжета. Сплю часами, а перед глазами одно и то же: он, в черном костюме, бродит по пустынным и пыльным дорогам (в поле, что ли?!), вот все идет и идет, и все улыбается и улыбается, улыбается и улыбается. Закрывает глаза и все улыбается. Его уже из стороны в сторону качает! Ненормальный какой-то…