На столбовой дороге большого салтыковского дома было сейчас полутемно и тихо, даже тише прежнего. Только студент в куртке все тем же патетическим шепотом пытался досказать историю, почти восемьдесят лет тому назад разыгравшуюся в стенах этого дома:

– Нет, Пушкин не мог сдержать обиды. Он бросил Дантесу: «Вы… вы – бесчестны».

Но почему все-таки так подозрительно опустел большой зал? Репнин оглянулся и невольно замер, пораженный: в нескольких шагах от него, широко расставив ноги, точно опасаясь, что случайный удар может повергнуть ее наземь, стояла старуха Оболенская и ела, рядом мрачно ворочал пустыми глазами и сопел Федор Мезенцев, внук Оболенской, потом Лев Шевелев-Хазанов. племянник Оболенской… Будто у большого стойла, тишину нарушал лишь хруст и сопенье. Как ни грубо это сравнение, но все это зрелище длинного стола, за которым двести голодных петроградских аристократов молча двигали челюстями, слишком напоминало Репнину стойло.

Репнин миновал зал и подошел к окну. Он отодвинул шторы и взглянул на улицу. Через площадь, от Троицкого моста размеренно и упрямо шел солдат, припадая на костыль. Он дошел до памятника Суворову и остановился, подняв голову. Потом заковылял дальше. И странное дело. Репнин смотрел вслед солдату и не мог оторвать глаз, пока тот не исчез в ночи. Солдат устал и шел медленно. Ему явно не хотелось сейчас ни петь, ни стрелять.

25

Не было еще девяти, а машина уже стояла у подъезда. Репнину показалось, что в машине кто-то есть, кроме шофера. Не Кокорев ли? Что это могло значить? Сегодня Репнин мог бы добраться до Смольного и без провожатого. Очевидно, это жест, но какой? Жест, простого внимания? Не рано ли? Все-таки сдержанность всегда была последней стадией возмужания. Молодым классам ее и прежде недоставало. В свое время этой сдержанности, благородной и суровой, определенно недоставало нуворишам.

Репнин оделся.

– Елена встала?

– Нет еще, батюшка. – Егоровна бросила полено в печь, недобро взглянула на Репнина. – Где ей встать, когда вернулась в одиннадцать.

– Я не знал.

– Знать надо – не чужая.

Репнин приоткрыл дверь в спальню дочери. В комнате было темно, но слабый лучик, пробившийся меж штор, упал на висок и, кажется, даже коснулся глаз. Вот раскроет она их, и прольются потоки сини… А все-таки откуда эти глаза: у матери были не такие, да и у него, Репнина. Что-то непостижимое в ее глазах: она смеется, а глаза печальны, и ничто не может растревожить их. Какие-то они необычные, эти глаза, и все-таки именно такими должны они быть у Елены, не иными. Он осторожно прикрыл дверь и быстро направился к выходу.

Увидев Репнина, Кокорев поклонился весьма радушно – он определенно был рад встрече с Репниным и, очевидно, возлагал на эту встречу какие-то надежды. И вновь Репнин не мог не подумать: а как поведет себя Кокорев, когда узнает ответ Репнина, и явится ли у него тогда желание ехать с Николаем Алексеевичем из Смольного?

Кокорев вышел из машины.

– Вы где сядете, Николай Алексеевич?

– Позади.

– Можно с вами?

– Сочту за честь…

– Ну так уж за честь, – рассмеялся Кокорев. – Простите, а Елена Николаевна в этот раз не поедет? – спросил он.

Репнин был обескуражен: собственно, причем тут я, когда он приехал за Еленой?

– Нет, не поедет, – заметил он.

Кокорев смотрел на Репнина и улыбался, улыбался откровенно – он, видимо, не считал предосудительным скрывать улыбку, если у него было хорошо на душе. Юноша определенно надеялся, что Репнин поинтересуется, почему ему так радостно сегодня, но Репнин молчал, угрюмо глядя на небо.

– Помните эту историю с испанским послом? – вдруг заговорил Кокорев – у него не хватило терпения дольше беречь тайну. – Да, испанец оказался единственным, кто передал наше предложение о мире своему правительству. Передал и поплатился головой. Нет, не казнили, разумеется, отозвали! – Он посмотрел на Репнина, ожидая, какое впечатление произведет эта новость, и, увидев, что в глазах собеседника не прибавилось и капельки живого интереса, быстро спохватился. – Я так думаю, – заметил Кокорев в отчаянной попытке поправить положение, – что падению испанца помогли петроградские коллеги. Там, – Кокорев неопределенно повел головой, – отступничества не прощают.

– Возможно.

Кокорев не видел лица Репнина, но по тому, как было произнесено это единственное слово, он понял: незачем было рассказывать эту историю Репнину.

– Кстати, завтра у Ленина будет весь дипломатический корпус, представленный в Петрограде, единственный в своем роде случай; все двадцать послов и посланников – у Ленина, двадцать!

Репнин не мог не улыбнуться – это действительно было необычно.

– В своем роде запоздалое вручение верительных грамот? – улыбнулся Репнин.

– Да, конечно, – охотно подхватил Кокорев. – Хотя истинных послов не будет…

– Каких? – встрепенулся Репнин – реплика Кокорева была неожиданна.

– Истинных, – подтвердил Кокорев. – Робинса и этого… Локкарта, который ожидается на днях.

Однако этот Кокорев из молодых, да ранний.