– Ты и здесь остаешься самим собой. Ель, освещенные окна. – Она улыбалась, не утирая глаз. – А нельзя ли проще?

– Нет, так лучше, – сказал он больше себе, чем ей. – Завтра в семь я буду стоять у ели.

Он поцеловал ее в щеку – она была холодной и соленой.

11

Петр убежден: все Белодеды родом с Кубани и берут начало из станицы Прочноокопской, большой и красивой станицы, которая стоит на правом, возвышенном берегу Кубани и видна за версты и версты. Петру всегда казалось, что старшим из всех Белодедов был отец, и несказанно обидно, что, великий умница и мастер, он был невелик ростом, немногим больше божьей коровки, которую брался подковать. «Добрый человек, и чего ты так мал?» – спрашивали кузнеца проезжие. Кузнец взмахивал молотом, и вместе звонким ударом падало на землю незлобивое слово: «А как мне быть не малым?.. Родила мать двойняшку, меня и сестру, и ей не дала росту, и меня обидела – что полагалось ей, дала мне, а что мне – перепало ей». Но за недостаток роста мать воздала сыну и умом и умением – лучшего кузнеца в станице не было. Взял Дорофей жену добрую, если не самую красивую, то самую дюжую. Идет Дорофей в церковь, а станица смеется: «Пасет жена Дорофея». Принесла жена Дорофею трех детей: двух сынов и дочь. Идет Дорофей с женой и детьми в церковь, а станица смотрит, и смеяться как будто неудобно. «Ох, и дока этот коваль, и вон каких наковал!» Была у Дорофея тайная страсть: ружья. Из водопроводной трубы и куска простого железа он сооружал нечто такое, чему дивилась вся Кубань. По точности боя и красоте отделки не было ружья, равного дорофеевскому. Свое умение Дорофей передал детям: все они были и кузнецами и оружейниками. Не без тревоги Дорофей смотрел на младшего – уж больно по сердцу пришлась тому отцовская страсть к оружию. «Вакула – человек мирный, он и с ружьем мухи не пришибет, – не раз говорил отец. – А вот как Петро?»

Налетела холера на станицу и унесла Дорофея. Старший, Вакула, взял себе кузню. Младший, Петр, ничего не взял и подался на север, в черные донецкие степи. Точно полая вода, идущая в низину, в Донбасс стекались все, кого на тысячи верст окрест смяла беда, – с кубанских, ставропольских, донских степей, с кавказских предгорий, с великой среднерусской равнины. Шахты обладали способностью завидной – в них горе переплавлялось в гнев. Запали этот заряд гнева, и заклокочет огонь в недрах потаенных – от Ростова до Петербурга слышно. Свою долю ненависти и веры добыл в шахтах и Петр.

Вакула был человеком с замахом, да и мать с сестрой были ему добрыми помощниками.

В ту пору Кубань как на дрожжах подымалась – у золотой земли и пенка золотая. «Русская Америка!» – трубили газеты. Кубань строила заводы. Вакула поставил рядом с отцовской кузней мастерскую – фаэтоны, тачанки, тарантасы на рессорном ходу! А что надо для степного края? Колеса! А потом снял на корню свою мастерскую и перенес на окраину соседнего города. Когда тремя годами позже Петр приехал на Кубань, брат увлекся новой идеей.

– Фаэтон должен быть с мотором, – говорил Вакула, листая петербургские журналы с рекламными объявлениями автомобильных фирм. – «Ауди», «Бенц», «Даймлер», «Ариес», «Дикси», «Крит»,– не без удовольствия повторял он названия знаменитых фирм. – Бесшумный ход! Нет дыма, наименьший расход бензина, масла и шин! Первенство мира, гран при!.. «Даймлер»! Просят не смешивать с другими фабриками, именующими себя «Даймлер»… Да разве можно в наше время мастерить брички и фаэтоны, когда есть такое чудо? Вот моя программа, – воодушевленно изрекал Вакула. – Ремонтная мастерская на Черной речке в Питере. Потом ателье для проката. Потом фабричный склад «Ауди» или «Бенца». Потом… Лельку за автомобильного принца выдам! – кивал он на сестру, если та в эту минуту случайно оказывалась в комнате, ей уже исполнилось восемнадцать, и она была хороша красотой степной красавицы – ярко-смуглая, с густым румянцем, с очами жаркой, не успевшей затвердеть смолы.

Петр смотрел на брата, иронически скосив глаза, соображая, какой дерзостью ответить на торжественную тираду.