Читаем Дикий убийца (ЛП) полностью

Я знал, что я заставляю ее чувствовать все это в первый раз. Вещи, которые она бы не почувствовала, пока бы не вышла замуж, и возможно, даже не тогда. Какой бы высохший старый мудак ни был мужчиной, который торговался за ее руку и сердце, он вероятно, не заставил бы ее ахнуть, проведя большим пальцем по ее соску, обхватив ладонью ее грудь. Я заставлял ее чувствовать себя именно так. Учил ее тому, чего она никогда раньше не испытывала.

Я был так чертовски тверд, что это причиняло боль. Я знал, что она могла это почувствовать. Я понял это по тому, как закрылись ее глаза, как она тяжело сглотнула, когда я поиграл с ее соском, оттягивая момент, когда мне придется зайти немного дальше, и с болезненным возбуждением понимая, что это ее заводит. В этой комнате, полной вещей, которые она никогда раньше не видела и не испытывала, все возбуждение она испытывала впервые от меня.

Это возбудило меня больше, чем следовало. Очевидно, у невинности был свой вкус, который мне нравился, и я не был уверен, ненавижу я себя за это или нет. В моих объятиях никогда раньше не было такой невинной девушки. Я никогда не трахал девственницу. Никогда рядом со мной не было человека, который так мало знал об удовольствии.

Мужчина, который зашел, предлагая своего нового питомца поиграть с Еленой, пока мы смотрели бы, был единственным, что удержало меня от того, что позже заставило бы меня ненавидеть себя. Вид его новой любимицы, покрытой его спермой и выглядящей такой же остекленевшей и несчастной, как большинство других женщин в комнате, был острым и желанным напоминанием о том, где, черт возьми, я был и что делал. Елена могла быть более охотной, чем она думала, более восприимчивой к этим новым удовольствиям, чем кто-либо из нас ожидал, но это не меняло того факта, что мы были на оргии, состоящей из купленных женщин и гребаных кусков дерьма, которые их купили, и что я вообще не должен был получать от этого удовольствие.

— Я нахожу, что так веселее. Заставлять их умолять. В конце концов, это еще унизительнее.

Необходимость сказать это вслух, когда я обнимал Елену и мои руки касались ее, убила то, что осталось от моего возбуждения. Заверение ее в том, что мой отказ не позволить ему насладиться шоу с ней не подвергнет нас опасности, еще глубже вбило этот гвоздь в крышку гроба моего желания.

Если бы только это продолжалось долго.

Как только он ушел, мне пришлось обострить ситуацию, по крайней мере, немного. Но я не ожидал услышать ее стон только от прикосновения моей руки к ее обнаженной груди. Я видел, как она покраснела, видел, как она смутилась. Я видел, как она прикусила нижнюю губу, когда я прикоснулся к ее соску, играя с ним, чувствуя, как он затвердел, стал твердым и горячим под моими кончиками пальцев.

Мы должны были продолжать. Настаивать на своем. Пытаться выглядеть так, как будто я участвую в ночном празднестве, не слишком злоупотребляя ее невинностью. Но я знал, что отчасти это было лицемерием. Я перевернул ее у себя на коленях не только из-за ее собственной скромности, но и потому, что мысль о том, что кто-то еще в этой комнате увидит ее обнаженную грудь, вызвала во мне волну поразительного собственнического гнева, который, как я знал, ни хрена не относится к деловому чувству.

Мне пришлось изо всех сил подавить мысли в своей голове, когда она оседлала мои колени. Я знал, что под платьем на ней ничего нет. Я знал, что она будет побрита наголо. Гладкая и теплая, и, судя по звукам, которые она издавала, когда я прикасался к ней, вероятно, уже влажная. Все, что было между ней и моим членом, это пара слоев ткани.

Я ненавидел себя за то, что даже подумал об этом. Но по сути своей я мужчина. Мужчина, который всегда любил доставлять женщинам удовольствие, и когда я снова скользнул руками по платью, прикрывающему ее грудь, мне пришлось побороть желание узнать, каково это, войти в нее так глубоко, как только смогу. Единственное, что меня остановило, помимо того факта, что я бы не стал брать ее на публике в таком виде, было знание того, что она девственница.

Я почувствовал, как она вздохнула, когда я отодвинул платье от ее груди, мои руки скользнули по ее шелковистой коже. Но я не ожидал ее реакции на мой рот на ее соске. Я не ожидал, что она вцепится в меня, выгнется дугой и застонет, или того, как она опустится ко мне на колени, прижавшись бедрами к моим, когда ее жар проникал сквозь брюки моего костюма в ноющую плоть моего члена.

Это было так чертовски приятно. Чертовски хорошо.

Она снова застонала, когда я пососал ее сосок, задев его зубами, и я почувствовал, что держусь за свой личный моральный кодекс на гребаном волоске. Что в ней такого, что заставляет меня хотеть ее так чертовски сильно?