Ему вдруг остро захотелось уйти. От необходимости придумывать предлог спасла Мария. Выйдя на террасу, она объявила, что синьора Доччи готова принять свою семью.

Антонелла проводила Адама во двор, где стоял у колодца его велосипед.

— Это дедушкин. — Она бережно погладила кожаное седло. — Когда мы были маленькие, он частенько усаживал нас в корзинку и заставлял кричать «Ау, Caramba!».

На прощание она поцеловала Адама в обе щеки, слегка коснувшись его руки.

Выруливая на повороте в конце дорожки, он все еще чувствовал деликатное прикосновение ее пальчиков.

Глава 9

— Они уехали?

— Вы, разве машину не слышали?

— Ты злишься, Мария?

— Злюсь?

— Когда злишься, ты всегда отвечаешь вопросом на вопрос.

— Правда?

— Или когда печалишься.

— Они там говорили о вечеринке… Так говорили, будто все уже ихнее… Решали, кого из друзей позовут.

— Нам нужны их друзья. Моих ведь почти не осталось.

— Но вечеринка-то ваша, синьора. Всегда так было.

— Мне казалось, тебе вечеринки не нравятся.

— Не нравятся. Но дело-то в другом.

— А что Антонелла? Какой она тебе показалась?

— Антонелла?

— По-твоему, он ей понравился?

— Кто?

— А ты как думаешь? Адам, конечно.

— Я их вместе почти и не видела. Откуда мне знать?

— Ты знаешь ее лучше, чем любой из нас.

— Да. Думаю, понравился.

— Очень?

— Может, и очень.

— Ох, Господи…

— Синьора?

— Садись, Мария. Возьми стул. Подвинь к кровати. Ближе. Хорошо. Теперь дай мне руку. Вот так.

— Синьора?

— Мне нужно кое о чем с тобой поговорить. Давно собиралась…

Глава 10

Адам опустил фотоаппарат.

— Черт! — не в первый уже раз выругался он.

День для фотографирования выдался удачный — висевшая три дня дымка наконец рассеялась, воздух чистый и ясный, освещение близкое к идеальному, — но в последний момент оказалось, что объектив просто не может захватить всю сцену целиком. Три распределенные по поляне статуи решительно отказывались попадать в рамку одновременно.

Заняв позицию в кустах лавра у южного края, Адам мог захватить Зефира, старательно надувшего щеки бога западного ветра, и раскинувшегося на пьедестале мертвого Гиацинта, рядом с которым лежали метательные диски. Но Аполлон в рамку уже не помещался.

В общем, как он ни старался, куда бы ни становился, 50-миллиметровая линза старенькой отцовской «Лейки» («Если потеряешь, домой можешь не возвращаться») демонстрировала свою полную неспособность захватить все три статуи сразу.

История, которую эти трое разыгрывали на поляне, была довольно-таки проста и безыскусна, что только добавляло Адаму злости. Возревновав Аполлона к Гиацинту, прекрасному сыну спартанского царя, Зефир не стал долго ждать. Однажды, когда Аполлон учил юношу бросать диск, Зефир подхлестнул ветер так, что диск ударил Гиацинта в голову и убил на месте. Там, где на землю упала кровь, тут же вырос цветок гиацинт.

Аполлон стоял у северного края рощи — с перекошенным от горя лицом, протянув руки к упавшему юноше. Пьедесталом ему служил грубо обработанный скалистый выступ, возможно обозначавший гору Парнас, дом, который бог делил с музами. Впрочем, в рассказе Овидия Парнас никоим образом не упоминался, а узнать Аполлона можно было по таким обязательным атрибутам, как лук и лира.

Со статуей Гиацинта не все было так просто. Почему, например, убитый лежал, уткнувшись лицом в землю, так что открытым оставался только уголок нежного рта? И почему скульптор изобразил его, прославленного атлета и воина, в тунике с длинными рукавами вместо того, чтобы продемонстрировать физическую стать?

Документ ответов не давал. Как не давали их и подробные пояснительные записки отца синьоры Доччи, составленные при подготовке документа, хотя в них и приводилось несколько строчек из «Эндимиона» Китса, в которых говорилось о роли Зефира в смерти Гиацинта. Поэтический отрывок был бы уместен в курсовой, где оживил бы сухой текст, но в данный момент, как и все другие сделанные за последние дни маленькие открытия, он почему-то совсем его не зацепил.