О'Хара нацарапал: „Кейбл“ получила примерно шесть ответов, и ни в одном ничего толкового. Они рассказывают только о том, к чему были причастны. Но с великими затратами они отыскали записи в микрофильмах и нашли сообщения, публиковавшиеся в те времена».

Первое упоминание содержало просто маленькую строчку: «Жена тренера найдена повешенной».

Почти две недели поступали ежедневные откровения, в основном крутившиеся около ответа на вопрос: «сама она или кто-то ее?..», а в равной доле о том, как нечестно — и горько в личном плане, — что это плохо скажется на амбициях Висборо касательно политической карьеры.

Труп в благородном семействе, кажется, обескуражил не только владельцев лошадей; нерешительность распространилась и на вербовщиков сторонников кандидата и потенциальных избирателей.

История исчерпала сама себя за отсутствием улик. Последнее упоминание о жене Джексона Уэллса вообще оказалось ложным: «Полиция намерена произвести арест со дня на день». И после этого — молчание.

Основной вопрос остался без ответа: «Почему она умерла?»

Я поужинал и отправился в постель и видел сны о них: Висборо — как Сиббер, его неверная жена — прелестная актриса Сильва, Джексон Уэллс — Нэш, а «блаженная», повешенная женщина — облако муслина, мерцающий силуэт у окна.

Никакой интуиции. Никакого вдохновения. Никакого решения.

ГЛАВА 5

Сцену «выезд на тренировку» следующим утром преследовали задержки. Одна из лошадей, заупрямившись, сбросила седока и сшибла оператора у камеры. Посреди съемки перегорели осветительные лампы. Один из грумов громко задал глупый вопрос во время работы камеры, а звукоинженер вместо того, чтобы навести порядок, в это время вышел покурить.

Нэш, выходя из дому, забыл взять шлем, который собирался надеть перед тем, как сесть на лошадь. Он яростно щелкнул пальцами и направился обратно.

К тому времени, как мы наконец добились приемлемого результата, уже был не рассвет и даже почти не утро. Монкрифф, сыпля проклятиями, щелкал переключателями светофильтров, чтобы отсечь сияние солнца. Я посмотрел на часы и подумал о вертолете.

— Еще раз! — крикнул я всем. — И Христа ради, делайте все как следует. Не возвращайтесь, поезжайте сразу на тренировку. Все готовы.

— Камеры пущены, — сказал Монкрифф.

— Пошли! — выкрикнул я, и снова грумы вывели своих терпеливых одров из стойл, вскочили в седла, построились вереницей и потянулись за ворота. Нэш, последовав за ними, забыл взглянуть на окно.

— Стоп! — заорал я и сказал Монкриффу: — Берем.

Нэш с ругательствами повернул назад.

— Не имеет значения, — махнул я рукой. — Мы это вставим. Вы не могли бы снова проехать, обернуться и посмотреть вверх после того, как минуете ворота, как будто остальные лошади ушли вперед из поля зрения? Мы снимем этот взгляд еще и крупным планом.

— Прямо сейчас?

— Да, — ответил я. — Сейчас, пока не изменилось освещение. И как насчет мимолетного гнева на жену?

Гнев крупным планом вполне стоил того дополнительного времени, которое понадобилось, чтобы поднять камеру повыше. Даже Монкрифф улыбнулся.

Нэш только и сказал:

— Я надеюсь, что распорядители в Донкастере подождут с обедом.

Он сел в свой автомобиль, я на минуту или две задержался, но когда приехал в отель, то застал его стоящим в вестибюле и с напряженным вниманием читающим газету.

— Нэш! — окликнул я его.

Он опустил газету, сунул ее мне в руки и в неистовом гневе произнес:

— Дерьмо!

Потом повернулся на пятках и вышел, оставив меня выяснять, что же так выбило его из колеи. Я увидел.

Я прочитал и почувствовал в себе тягу к убийству.