Немногочисленные люди, идущие мимо, таращатся на них.

Смотрят с подозрением.

Поспешные движения, словно они стремятся как можно скорее пройти открытое пространство. У входа в новую торговую галерею сидит пожилой мужчина и просит милостыню. Славянская внешность. «Я голоден», – написано на его табличке. Он наверняка как-то связан с группировками попрошаек с Балкан. Или и вправду нуждается? «Строго говоря, он не должен тут сидеть, но у нас есть дела поважнее», – думает Малин.

– Какой день! – восклицает Зак. – Жаль только, что люди не решаются выйти на улицу.

– Ничего странного.

– Только ты какая-то странная.

– Заткнись, козел!

– Козел? Что ты имеешь в виду?

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

Зак, что-то бормоча себе под нос, потягивает кофе.

Через некоторое время подходит официантка, чтобы забрать их чашки.

– Народу мало, – говорит Зак.

– Никто не решается пойти в центр, – отвечает девушка. – Народ напуган до смерти. Единственное, что все обсуждают, – когда будет новый взрыв.

– А ты? – спрашивает Малин. – Ты не боишься?

– Честно говоря, не боюсь. Мне кажется, опасности нет. Но я бы лично трижды открутила голову тому, которого показали на видео – того, что подложил бомбу возле банка.

Малин вздрагивает от ее слов. Открутить голову…

Официантка всего на пару лет старше Туве, симпатичная, но с некрасивым шрамом на подбородке. Чувствуется, что это крутая девушка, которая хорошо знает, чего хочет.

Она останавливается и замирает у их столика, держа в руках поднос.

– И даже если б я боялась – я не позволю каким-то грязным террористам управлять моей жизнью; ведь тогда получается, что они добились, чего хотели, не так ли?

* * *

От кофе по телу разливается упругая волна энергии, когда они идут обратно к машине, припаркованной у «Гамлета».

«Когда на Большой площади назначена минута памяти? В обеденный перерыв? – думает Малин. – Похоже, это уже скоро. Может быть, нам пойти туда, посмотреть, кто придет, много ли народу соберется…»

Зак прерывает ход ее мыслей.

– Эспрессо крепкий попался, – говорит он, и Малин кивает, ощущая, как в кармане пиджака начинает звонить телефон.

– Свен, толку ноль, – говорит она, сняв трубку. – Они отказались дать нам видео.

– Я предпринял формальные шаги, – отвечает Свен. – Послал запрос главному начальнику СЭПО. Может быть, нам все же удастся заполучить эту запись.

– Еще что-нибудь?

– Да, – говорит Свен. – Только что звонили из университетской больницы. Врач Ханны Вигерё. Он говорит, что она очнулась и что у нас есть небольшая возможность побеседовать с нею, очень кратко и с осторожностью.

– Мы будем там минут через пять, максимум десять, – говорит Малин.

– Спросите Петера Хамсе, – добавляет Свен.

«Задавака-доктор, – думает Малин. – У нас сегодня просто парад задавак».

Она ощущает, как адреналин в крови смешивается с кофеином, от чего возникает чувство кайфа – как в тот единственный раз, когда она попробовала кокаин, на той дикой вечеринке в годы учебы в полицейской академии в Стокгольме.

Глава 20

Сейчас она придет, мама, чтобы поговорить с тобой.

А на Большой площади, где взорвалась бомба, собираются люди.

Очень много людей.

Они держатся за руки, ощущают теплое весеннее солнце на щеках, вдыхают свежий ветер. Многие из них плачут. Мама, скажи, они плачут из-за нас, ведь правда? Или все же немножко из-за самих себя?

Ты что-то должна сказать Малин, мама; вопрос только в том, найдешь ли ты эти слова, сможешь ли понять, что она обязательно должна услышать.

Мы надеемся, но более всего мы хотели бы, чтобы ты пришла к нам сюда – и скоро так и будет, правда?

Зло движется, как безногая ящерица.

Его черные языки лижут воздух.

Нечто ужасное пришло в движение и приближается к тебе, мама, а ты не можешь убежать.

А мы не хотим тебя спасать, потому что хотим, чтобы ты была тут, с нами, и тогда, возможно, папа появится тоже.

Но все же, мама…

Скажи ей все, что ты знаешь. Постарайся собрать воедино образ, воспоминание и мысль, пошевели языком, скажи слова, которые вновь сделают нас семьей.