Читаем Дикая весна полностью

– У полиции есть на это время? – Дик Стенссон снова улыбается. – И мне ничего не известно об этом Фронте экономической свободы.

– Так ты и о нем знаешь? – спрашивает Зак.

– В Интернете он во всех заголовках на первой странице.

– Ты видел что-нибудь необычное вчера на площади, обратил на что-нибудь внимание? – спрашивает Малин.

– Я видел девочек. Видел, как они ели сосиски, и подумал, что они такие милые… я люблю детей. И еще я подумал, что они слишком хороши для жизни на нашей жестокой планете. Помню, я именно так подумал, Малин.

Дик Стенссон смотрит прямо ей в глаза своими ледяными голубыми глазами. Его взгляд суров и холоден; она пытается найти в нем хоть каплю тепла и искреннего чувства, но ничего такого там нет.

– Вам следовало бы сосредоточиться на том, чтобы задержать этих активистов из Фронта экономической свободы. Ведь они признались, что это они.

– Мы работаем над этим, – отвечает Зак, и Малин видит, как он проклинает сам себя за то, что вообще ответил Стенссону, начал оправдываться за полицию перед этой свиньей.

– Спасибо. У нас все, – говорит Малин и поднимается.

* * *

Мы слышим двигатели, Малин.

Там, внутри, в мастерской.

Мы слышим, как они воют, словно ужасные голодные звери, слышим, как они поют свою звериную песню.

Здесь много закрытых дверей. Надо ли их открывать?

Теперь наши имена выложены в Интернете. На страницах газет. Все знают, кто мы такие.

Девочки Вигерё.

Мама.

Она дышит. Она борется. Мы пытаемся увлечь ее к нам, зовем ее, но она сопротивляется, хочет побыть еще там, где она сейчас, но скоро она придет к нам.

У нее жар. Ей снятся сны, в которых она видит наши лица и дяденек, которые не похожи на людей.

Дяденек, у которых очень мало качеств.

Мы зовем папу.

Мы видим человека в капюшоне, человека с рюкзаком на багажнике велосипеда.

Кто он, Малин? Он – наш страх? Или наша тоска по жизни… Еще, и еще, и еще!

Мы еще не успели, Малин, мы хотим еще пожить. Ты можешь подарить нам еще немного времени?

Мы хотим, чтобы ты помогла нам, Малин, стать теми, кем мы были, – теми, кем мы должны стать.

А вот опять кричат другие дети, Малин. Они зовут тебя. «Приходи, приходи!» – кричат они и тоже зовут своего папу, но он не знает, где они, а их мама не может прийти, потому что она мертвая, как и мы.

На самом деле мы не хотим им помогать, Малин. Почему они должны жить, если нам нельзя? Но надо помогать друг другу, быть настоящим товарищем, поэтому помоги им, Малин, спаси их.

Они ждут, что ты придешь и спасешь их. Сделай это – и тогда, возможно, ты спасешь себя.

Прислушайся, и ты услышишь их.

Взрослые должны приходить, когда дети зовут.

Но ты их не слышишь.

Ты их не слышишь…

* * *

Зак высаживает Малин перед домом песочного цвета на Огатан.

В квартире горит свет.

Туве? Хочется надеяться.

Малин мечтает посидеть рядом с Туве на диване. Чтобы Туве почувствовала, что у нее есть мать, которой она не безразлична. Для которой нет ничего важнее дочери – ни работа, ни алкоголь. Которая не звонит из трижды проклятого реабилитационного центра, чтобы сказать, что ей уже лучше.

«А еще мне так не хватает подруги, – думает Малин. – Настоящей подруги, с которой можно поговорить о серьезных вещах. И подурачиться. Может быть, Хелен Анеман, диктор радио, могла бы стать для меня такой подругой? Вполне возможно. Хелен умная, веселая, с развитой эмпатией». Однако просто встретиться и поговорить почему-то все не получалось. А Малин не из тех, кто звонит без всякого повода. В последний год она в основном слышала Хелену только по радио.

В машине по пути обратно они с Заком обсуждали Стенссона.