Читаем Дикая кровь полностью

Он годами готовил себя к этой великой и пугающей минуте, он долго ждал ее, киргизский князь Иренек. И когда, отпустив слабеющую руку Иженея, он выпрямился и встал над всеми, князцы увидели сурового повелителя, за которым они не могут не пойти, куда бы он ни позвал и ни повел их. Окинув совет зорким ястребиным взглядом, Иренек произнес:

— Чего хочет Алтын-хан? Ему нужно вызвать наш справедливый гнев и заставить нас выступить против него. Мы выступаем, и он разбивает нас и хозяйничает в степи, как ему вздумается. Он вооружен лучше, его войско в три раза больше нашего. Выступать против Алтын-хана мы сможем только в союзе с русскими.

Это говорил уже не пылкий, теряющий от ярости голову богатырь Иренек, а расчетливый, всеми признанный вождь Киргизской орды. Он был уверен в себе, и уверенность Иренека передалась сейчас всем, кто слушал его.

На Красный Яр был послан тубинский князец Арыкпай Тюленев, прикочевавший на Июсы с полуденного лесного озера Тазикуль[7]. Арыкпай ото всей Киргизской степи бил челом красноярскому воеводе Герасиму Петровичу Никитину — просил неотложно прислать на помощь воинских людей.

Герасим Никитин понимал бедственное положение киргизов. Но он думал не о страшной участи истребляемых монголами племен и улусов. Он прикидывал, какую выгоду из этого положения можно получить для себя лично, для острога и государя-батюшки. Воевода резко сказал, ударив кулаком по столу:

— Людишек не дам. А кто же из князцов защититься от монголов захочет, пусть прикочевывает со своими улусишками к Красному Яру. Да чтоб аманатов слал непременно, и ясак вносил в царскую казну во все годы.

Арыкпай подавленно выслушал тяжелое, что каменный жернов, воеводское слово, пообещал передать его начальному князю. И уехал. И почти по свежему его следу помчался к Алтын-хану посол красноярского воеводы пятидесятник Трифон Еремеев, старший сын подьячего Васьки. Трифон должен был во что бы то ни стало уговорить Лопсана покинуть Киргизскую землю и никогда более не приходить в нее войной.

2

Сентябрь дурманил густым медовым запахом свежего сена и спелых хлебов. Золотые полоски пшеницы там и сям поблескивали в сизых степных травах. По степи, словно пьяные бражники, шатаясь, ходили теплые ветры. Они натыкались на перелески и, запутавшись в густой пряже листвы, падали наземь. И тогда на отцветающие луга и поля нисходила чуткая, тонко поющая тишина, когда можно было услышать прощальный звон слетающей с берез бронзы.

Ивашко управлялся с хлебом. Он торопился сжать свою узкую ленточку пшеницы, пока не разненастилось. Ему помогала расторопная, ухватистая Харга, которую после крещения стали звать Варварой, впрочем, сам Ивашко называл ее по-прежнему. Харга подбирала сжатый хлеб и вязала его в маленькие тугие снопы. А вязки скручивал Федорко, теперь уже статный, крепко сбитый парнишка. В свои пятнадцать лет он ходил за сохой и, если было нужно, кряхтел под тяжелыми мешками с пшеницей. И что особенно радовало Ивашку, Федорко рос сообразительным и добрым. Ивашко скоро научил его бегло писать и читать по-русски. А доводилось Федорке хоть раз услышать шутку или веселую сказку — запоминал слово в слово, потом непременно прибавлял что-то свое и всерьез пересказывал так, что все, кто слушал его, удивлялись, ахали, задыхались от хохота.

Помогал Ивашке и старший сын Фока, которому было уже восемь лет — Варвара родила его ровно через год после свадьбы. А младший, Степанка, появился на свет уже здесь, в улусе, на речке Шивере, лишь прошлой весною отняла от груди, и сейчас он ползал без штанов вокруг юрты, таскал за хвосты собак.

Около полудня, в самый разгар работы, из дальнего леска, что на бугре, на Ивашкино поле выскочил всадник. Он покрутился на месте, что-то пронзительно крикнул, помахал плетью над головой и логом зарысил прямо к юрте Ивашки. Всадник был в богатом киргизском чапане, в волчьем, крытом бархатом, малахае. На резвом белолобом коне красовались расшитые бисером чепраки, серебряными бляхами жарко сияла сбруя.

Ивашко поднял голову и распрямил затекшую спину. Он не узнавал всадника. Щурясь от солнца, гадал, кто бы это мог быть. Если гонец из острога, то почему в инородческой одежде? Взятые на государеву службу новокрещены, как и русские, носили кафтан с цветными поперечинами на груди. Если ж это киргиз, то кому и зачем понадобился Ивашко? После разговора с Итполой в Мунгатовом улусе киргизы как бы напрочь позабыли об Ивашке. Они не стремились встретиться с ним, да и Ивашко к киргизам уже не ездил. К слову сказать, Москва отметила Ивашкину видимую пользу в том посольстве к Алтын-хану, причислив к детям боярским. Больше стало ему почета, больше — денежного и соляного жалованья.

Мягко, словно по шелковистой кошме, протопали по стерне копыта рослого, пугливого коня, всадник пушинкой слетел с седла, кивнул Ивашке:

— Здравствуй!.. Не узнаешь, однако? А я тебя мал-мало знаю. Шанда я, помнишь?